Чтение онлайн

Рядовой Назаров тоже старался подладиться под старшину: рассказывал вдохновенные байки о своей, якобы забубенной, гражданской жизни, о похождениях по женским общежитиям, о воровских законах, к которым он, правда, не имел никакого отношения.

Эти байки располагали к Назарову новоявленного командира, который до призыва кроме таёжных сосен в глухом кержацком селе, ничего не видел.

Теперь при любом удобном случае старшина хозвзвода давал Кириллу всяческие послабления, иногда приглашал к себе поговорить о политике, о планете «Маркс», мол, хорошо бы там вместе с яблонями кедровник насадить, чтоб местные пролетарии и трудовое крестьянство орешками в свободное время баловались.

В Армии как: война войной, а обед вовремя!

Когда пришла пора поездки в город за продуктами, то Чапай, конечно, взял с собой Кирилла – город, и всё прочее при городе, для солдата без пристрастного командирского глаза, великое удовольствие.

До железнодорожной станции, где располагались армейские продовольственные склады, расстояние незначительное, всего каких-нибудь 150–200 километров, но по выжженной и гладкой, как стол, степи это было сродни плаванью в океане без компаса.

Можно сутками блуждать и не найти своей стартовой точки.

А кататься на станцию приходилось часто: холодильников в степи нет, а мясо солдату положено по нормативу, от которого так просто не отмахнешься.

Правда, с мясом дело обстояло совсем плохо – невыносимый зной превращал мясо в питательный корм для опарышей. Поэтому порционные куски перед закладкой в котёл дежурные по кухне солдаты промывали раствором марганцовки, иначе дизентерии, или чего похуже, не избежать.

Советские солдаты – не царёвы слуги, моряки-потёмкинцы, которые подняли бунт из-за плохой солонины.

Махнув рукой на опарышей, советские хлебали такой наваристый борщ алюминиевыми ложками так, что за ушами потрескивало, сноровисто выбрасывая на пол белых и толстых, разваренных, как макаронины червей.

Вот и полетели с Чапаем на станцию весёлые – Кирилл, да ещё один тонкий, как бикфордов шнур, солдат по прозвищу Кощей, москвич по призыву и полублатной по жизни на гражданке.

Кощей был прожорлив, как удав, и такой же потный и холодный телом. Правда, перед дембелем, когда из него выгнали полуметрового солитера, он так раздался вширь, что даже голос изменился – был тонкий и визгливый, а стал бархатный. Даже отцы-командиры потом долго удивлялись такой человеческой трансформации.

До станции солдаты добрались благополучно.

Чапай сам сидел за рулём, а Кирилл с Кощеем забрались под тент в кузове, где устроили себе сквознячок, и на ходу блаженствовали, пока Чапай жарился в раскалённой кабине ЗИЛа.

И загрузились они хорошо.

Мешки с сухарями и перловой крупой, коровья туша в брезенте на полу, две канистры воды, заправленные из наливного колодца здесь же на станции, сыто булькали фляжки на ремне, тоже под завяз.

На полигоне – вода первое дело, всё выбрось, а воду оставь!

Пока ребята грузили продукты и заправлялись водой, старшина раза три или четыре отлучался перекусить в дощатый, сбитый наспех, буфет, и с каждым разом – веселее и веселее.

Пока Чапай оттягивался после буфета в холодочке под широким брюхом ЗИЛа, трёхосного неимоверно неповоротливого грузовика, жрущего бензин, как мерин овёс – сколько не давай, всё мало, – Кощей сумел незаметно нырнуть в продмаг.

Солдатам водку не продавали, но на этот раз, продавщица сжалилась над худобой и отпустила ему бутылку теплой оранжевой на цвет перцовки.

На станции толпилось много офицеров, и удачливым солдатам пить на глазах у всех было небезопасно.

Кощей на ходу кивнул своему напарнику на большой дощатый туалет, стоявший на отшибе, и Кирилл, прихватив банку неучтённой тушенки, побежал к сортиру, расстёгивая на ходу солдатский ремень, давая понять, что ему туда – крайне необходимо.

Конечно, в туалете было, как в туалете, – мерзко и гнусно, но охота пуще неволи.

Пока Кощей стоял на карауле, Кирилл, вытащив штык-нож, вспорол покрытую густым слоем тюленьего жира жестяную банку с тушёнкой, и они – один в дозоре, один у бутылки, по очереди, отплёвываясь и кашляя, кое-как выцедили тёплую, пахнущую керосином, водку.

Похватав с широкого лезвия штыка, покрытые янтарным желе сочные куски говядины, кинули в очко порожнюю посуду и как ни в чем не бывало, пошли к уже загруженной машине.

Чапай сидел теперь у широкого рубчатого ската «ЗИЛа», прислонившись очумелой головой к раскалённому стальному диску колеса. Было видно, что ему теперь плохо – загребая растопыренными горстями горячую пыль, он машинально шарил возле себя, словно что-то потерял.

Когда солдаты подошли к старшине весёлые и независимые, Чапай уставился на них белёсыми, в красных паутинках, глазами и сразу, оценив ситуацию, вскочил, ударившись головой о балку кузова.

Обхватив грязной пятернёй затылок, он в три этажа матерно выругался и, согнувшись, короткими перебежками кинулся к рулю.

Солдаты едва успели вскарабкаться в кузов, как машина, подпрыгнув на месте, петляя по-заячьи, рванулась в степь.

Гружёный «ЗИЛ», словно под артобстрелом, закручивая винтом весёлую красноватую пыль, распластавшись, летел над землёй.

В кузове ребят швыряло так, что они, спасаясь от ушибов, обнимали мешки с крупой, хмельно гикали и во всю глотку орали: «Гони!».

И Чапай гнал…

На плотной обожженной глинистой земле ни дорог, ни колеи. Солончак с какой-то редкой белёсой колючкой.

Степь да степь кругом!

«ЗИЛ» ревел на предельных оборотах, солнце уже свалило к горизонту, а стартовой площадки всё не было. Не было и других площадок и строений – голо и пусто.

Вдруг машина встала, словно упёрлась в стену. Громыхнула дверца кабины, и послышалось в мёртвой тишине густое журчание.

Чапай стоял, широко расставив ноги, и поводил стриженой головой из стороны в сторону, осматривая окрестность. Широкий офицерский ремень был расстёгнут и вяло болтался на подсунутой под погон портупее. Гимнастёрка почернела от пота и была в белых соляных разводах. Под ногами старшины чёрствая горячая земля, захлёбываясь, впитывала пузырившуюся дурную влагу.

– Молчать! – заорал он, увидев весёлые стриженые головы, высунутые из-под брезента кузова.

«ЗИЛ», шипя и фыркая, выбрасывал пар.

Чапай полез, соскальзывая с буфера, к радиатору, но Кирилл, опередив его, уже раскрыл железную челюсть капота.

В радиаторе бушевал кипяток.

Открывать пробку было опасно, можно обварить лицо и руки.

Кирилл, стащил через голову потную гимнастёрку, его друг, быстро сообразив, кинул свою.

Теперь, обмотав двумя гимнастёрками пробку, Кирилл стал потихоньку её откручивать.