Стремят полетВороны к городу, крича.Метель идет.Блажен имеющий очаг.Зачем же вспятьВзираешь ты в тоске немой?Зачем блуждать,Глупец, задумал ты зимой?Пустыня мир,Безлюдная пустыня вод,И тот, кто сир,Кто стынет, тот в пути не ждет.И ты к своимСкитаньям злым приговорен,Взгляни на дым:Холодной выси ищет он.Метели песньПрокаркай, ворон, мне с высот!Заройся весь,Глупец злосчастный, в снег и лед!Стремят полетВороны к городу, крича.Метель идет.Беда утратившим очаг…
«…А когда рассвет разгладил хляби…»
…А когда рассвет разгладил хлябиУтюгом до боли раскаленным,Свежий бриз взъерошил море рябью,И пропал Кронштадт за небосклоном.И, забыв о выглаженных волнах,Улыбнулись хмурые чухонцы,И за дальним лесом, как подсолнух,Расцвело торжественное солнце.Вот когда я вспомнил о матросе,Что лежит под соснами простертый,Вот когда, весло угрюмо бросив,Велел за мной шагнул и недруг мертвый.И с тех пор за мною всюду ездитНеотвязный спутник молчаливыйИ грозит мне ужасом возмездий,Как в ту ночь у бурного залива.
«Рыдай, душа! То было лучшим годом…»
Рыдай, душа! То было лучшим годомВесны твоей, когда тебе был поданНапиток жизни, ты же от негоНе отпила, и смолкло Божество.Заря ушла, и небеса погасли.Кто там стучит? Не твой последний час ли,Последний час, подаренный тебе!..Не смерть ли там шагает по тропе!..Но, посмотри, к прошедшему взывая,Я грудь свою, как клетку, раскрываю,И резвой стаей белых голубейНесутся думы к родине своей.
«Кто спустил эту злую свору?..»
Кто спустил эту злую свору?Кто щекою припал к ружью?Как лисица в глухую нору,Зарываюсь я в плоть свою.Хищный скребет под сводом черным,Шорох оползня, хриплый вой.О, как остро запахло дерном,Горьковатой лесной травой!..Все слышнее дыханье гончих,Все грознее призывный рог.Вот сейчас подбежит загонщикИ взведет на бегу курок,И на волю, дрожа, оскалясь,Беспощадных врагов кляня…Шевельнется, согнется палец,Грохнет глухо. И нет меня.
«Я никогда не отстаю…»
Я никогда не отстаю,Всегда вперед я забегаю,И мнится мне, что в грудь моюПружина вложена тугая.Я чую время наперед,Считая бег секунд и терций.Придет, придет и мой черед,И перестанет биться сердце.О, как же всхрипну я тогда,Проскрежещу и вдруг застыну,И отразится навсегдаНа циферблате час кончины.
«Сквозь сон гляжу на циферблат…»
Сквозь сон гляжу на циферблат,На стрелок мерное движенье,И затуманился мой взглядПочти до головокруженья.Как будто в вечность я проник,Туда, где светят зодиаки,Вздохнул, и растворился в них,И затонул в небесном мраке.Но вдруг секунд бегущих стукНапоминает мне о мире,И, прикрепленную на крюк,Я вижу цепь с тяжелой гирей.Недвижный крюк и стук, и звукОстановившейся пружины…О, если бы я мог, мой друг,Пребыть с тобой и в час кончины!
«Надо мною склоняется ангел Господень…»
Надо мною склоняется ангел Господень,И в меня он вставляет цветное стекло,И мой глаз разгорается в мертвой природеИ на белом экране порхает светло.Я смотрю на экран, на благую богиню,На Мадонну с младенцем Христом на руках.На колонны, на свод ослепительно синий,И в сиянье своем забываю я мрак.Я — волшебный фонарь. Я лучусь, я пылаю.Посмотри, что за тень поднялась за холстом.Как летучая мышь зашарахалась, злая,И как туча легла над младенцем Христом.И исчезла игра, и померкла Мадонна,Чей-то профиль безносый шагнул на экран,И действительный мрак, несомненный, бездонный,Заслонил и затмил многоцветный обман.О, глухое сознанье материи темной!Я мрачнею, я гасну. Сиять мне нельзя.Треск повернутой кнопки. Я больше не помню.Как мой луч ликовал, по тирану скользя.
«И будет час бескровный, предрассветный…»
Аде
И будет час бескровный, предрассветный,Такой же бледный, как лицо мое,Свинцовый запах и забытие,Отверстый рот, навеки безответный.А на полу… О, неужели я?..Так значит смерть? Как быстро и как рано!Но все ползет из газового кранаС убийственным шипением змея.И напоследок я еще увижу,Скосив глаза, издав последний вздох,Как таракан проюркнет между крох,Топорща ус, трепещущий и рыжий.А через час вбежит, схватясь за бокИ задыхаясь, он, когда-то близкий,И на моей истерзанной запискеШипящих змей рассмотрит он клубок.
«Мне ль от предчувствий грозных скрыться!..»
Мне ль от предчувствий грозных скрыться!Так жуток запах камфары,Твой острый профиль, взгляд сестры,Притихший врач, лекарства, шприцы!..И стал внезапно я тобой,Я стал бичом твоих конвульсий,В твоем затрепетал я пульсе,Слепой, как сердца перебой.И вот прошло. Прозрел я снова.Но не проходит мой испуг,И в строфах раздается вдругСтук сердца твоего больного.
«О, что за день!.. На ободки, на блики…»
О, что за день!.. На ободки, на бликиВ зрачках твоих встревоженно гляжуНо уж себя я в них не нахожу.В них только мрак, безмолвный и безликий.И в бездну тьмы, в зиянье пустоты,Взрыдав, кричу. Ни отзвука, ни слова!Но на мои настойчивые зовыВдруг смерть встает, и исчезаешь ты.И, тяжкий крик в устах своих сжимая,Похолодев, я тайну познаю,Но эту тайну скорбную твоюДа сохранит душа моя немая.Терзаясь в днях и сетуя в ночах,Пребуду я на медленной Голгофе.Но не скажу я, почему твой профильТак обострен, так скорбно величав.И в пустоту зрачков твоих не будуКричать и звать я больше никогдаЗатем, что в них погибель и беда,Затем, что я не верю больше чудуСмотрю в тебя, и снова злая тень,И стражду я от тяжкого молчанья,И вижу крест над узкими плечами.И мы молчим. И так проходит день.
«Там тоже суша, реки, тучи…»
Там тоже суша, реки, тучи,Туман и ветр, тепло и свет,И на любое из созвучийЗемных найдется там ответ.Но как бы на октаву вышеТам всех свершений звукоряд,И люди иначе там дышат,И звезды иначе горят.Басовых нот земных сраженийТам нет, и духи не поймутТого томленья и броженья,Которым прокляты мы тут.