О, как зловещ и грозен он,Грядущий день, как напоенПредчувствием Суда и казней!Как с каждым часом неотвязней,Неотразимей зов трубы!Земные души, как гробы,Разверзлись. Трубный клич мотора.О, черный день, о, день, которыйНачертан кровью на столбцахНебесной Книги! В тлен и прахВсе превратилось от напораПодземных, неуемных вод.Заколыхался небосвод.Завыли, заметались бесы.Небес прозрачные завесыПробиты молнии клинком.Ревет быком сраженным гром.Кровь Божества из-под хитонаСочится. Раздаются стоны.Струится лавы знойный гной.Проходит вихорь ледянойМятежной зыбью по вершинамОторопевших рощ. По спинамХолодный льется пот. И адИз шахт на волю выбегает,И рев милльонов содрогаетСлепую землю… Смерть у врат.
Красный флаг
Красный флаг на улице, красный флаг!И за флагом идут, идут,Вожделея отмщенья, расправ и благИ взывая: — На суд, на суд!Красный флаг на улице, красный флаг!И за флагом дремучий люд!Развевается, вьется зловещий знак,Знак свержений, восстаний, смут!Красный флаг, красный флаг вопиет, кричитВот уж столько взметенных лет:— Стоп! Крушенье! Проезд закрыть!Человеку дорог и нет! —
«И победил он легион лукавый…»
И победил он легион лукавый,И распластав прозрачные крыла,Он поднял Граль в деснице величавой,И от него бежала злая мгла.И с высоты, сияя вечной славой,Наперекор коварным чарам злаНизвергся свет на град золотоглавый,Церковные расплавив купола.И стал собором кубок чудотворный,И превратился купол в новый Граль,И я увидел, вглядываясь в даль,Где воссиял так ярко свет соборный,Как по стране немой и беспризорнойПроходит под забралом Парсифаль.
«Смотрю на звезд немые письмена…»
Смотрю на звезд немые письмена.Они горят, как свечи в тайном храме,Как летопись, творимая мирами,Но скорбь земли безмолвна и темна.Невыразимостью земля полна.Мы лишь себя назвать способны сами.Не произнесть греховными устамиЗемных вещей святые письмена.Но в этот час светлей и выразимейПредстал мне мир, и, вздрогнув, я постиг,Что в это жизни каждый краткий мигОбожествлю я песнями своими,Что каждый миг свое шепнет мне имя,И что бессмертен скромный мой дневник.
«Кадила дым и саван гробовой…»
Кадила дым и саван гробовой,Наброшенный на труп окоченелыйЗемли-Праматери моей и вздохиМетели-плакальщицы над усопшей,И каждый вечер со свечой своей,Уж оплывающей и чуть дрожащей,Читает месяц, как дьячок смиренный,Над отошедшей Матерью молитвыОбряда погребального никакНе заглушить рыданием надгробнымО, если б мог я полог приподнятьИ ухом к сердцу Матери прижаться,То я бы понял, с ней соединившись,Что для нее я — только краткий сон,Воспоминанье образов минувших.Читая звезд немые письмена,Припомнила меня, и я родилсяВ ее душе, и так как по складамОна меня читает, развернулсяВо времени судеб небесный свиток,И вот живу, пока судьбу моюОна в слова бессвязные слагает.А прочитает их, и я умру,И в тот же миг бесплотным стану духомВ эфире горнем, в тверди безграничной.Такие думы посещают ум,Когда блуждаю, маленький и слабый,В дни Рождества по неподвижным дланямПраматери усопшей и смотрю,Как тощий месяц бодрствует над телом,Качая оплывающей свечой.
«В твоем краю голодных много мест…»
В твоем краю голодных много местИ много рук протянуто за хлебом,Но убаюкан бездыханным небомМонахинь-мельниц сухорукий крест.Такой же крест в душе твоей просторной.Небесный ветр ворочает его,Весь день поет, размалывая зерна.Но им не надо хлеба твоего.
«Говорят, что странники в пустыне…»
Говорят, что странники в пустынеЗрят миражи. Разве зданья этиНе мираж, возникший в тверди синейНа глазах усталого столетья?Эти кубы, улицы, трамваи,Небоскребы, фабрики и аркиНад мостами — разве не вскрываютБред земли — горячечный и яркий?Как мираж у старого кургана,Вырастают зыбкие строенья.Это ты, волшебница Моргана,Ворожишь, играя светотенью.Так давно мне город этот снится.И не знаю, скоро ли воспрянуВ голубой пустыне, где денницаЧуть горит полоской нежно рдяной.
«Гудит мой улей. И робея…»
Гудит мой улей. И робеяВзойду на кафедру сейчас.Но мужество найду в себе я,Когда в толпе увижу Вас.И с самого начала речиНа месте, где сидите Вы,Я нимб сияющий отмечуВкруг серафической главы.Во власти благостных наитийВсе круче забираю в высьИ незаметной, крепкой нитьюЯ с Вами связываю мысль.Воздушным, шелестящим змеемНад аудиторией взлетев,Простор даю рукам обеимИ ветра слушаю напев.То падая, то возлетая,Бумажным трепещу хвостом,И даль за мною золотая,И весь я в свете золотом.И, обратись к моим высотам,Раскручиваете Вы нитьИ управляете полетом,Чтобы меня не уронить.Но из собравшихся едва лиЗаметить кто-либо успел,Как Вы наматывали валик,Когда порыв мой ослабел.И, властно стянутый на землю,Я трепыхнулся и затих.Опять внизу я. Не затем ли,Чтоб изнемочь у ног твоих!
«…И скоро рук застывшая мольба…»
…И скоро рук застывшая мольба,Как лед прозрачных и окоченелых,И нежность век, и гордый очерк лба,И бездыханность мраморного тела,И губы сжатые, что в странствии земномЕще ни разу страсть не разомкнула…Все это будет. И, борясь со сном,Как ладан, память заклубится, гулом,Надгробным плачем своды огласив,И позабытое подскажет сердцу слово,И в тот же миг страстей земных порывЕго поглотит, и оно угаснет снова,Чтоб возвратиться в вековечный круг,Оставив мне лишь муку мертвых рукИ рта оскал, надменный и суровый.
«Такими же печальными, как струи…»
Такими же печальными, как струиЛетейские, как смерти поцелуи,Такими просветленными, как ИмяТворца и Вседержителя, такимиПрохладными и легкими, как пена,Как в небесах плывущая Селена,Такими же прозрачными, как в РимеВода, и воздух, и вино, такимиНавеки незабвенными, как встречиНа Рождестве, когда горели свечиНа нашей елке праздничной, такимиВесь мир преображающе благими,Как разговор, когда тропою снежнойЯ шел с тобой, доверчивой и нежной…
Памяти Ф.Ф. Штокмара
Сгустилась мгла,И лик усопшего был светел.Тут смерть прошла,Но ничего я не заметил.Какой конец,Какая благостность и милость!И, как отец,Над изголовьем смерть склонилась.Полет времен,И легче дыма, легче светаПоследний сонИ прехожденье скорбной Леты.Легко челаКоснулся ангел, тих и светел.И смерть вошла,Но ничего я не заметил.20 марта 1930