Чтение онлайн

Наши гражданские с нетерпением оглядываются в поисках слонов, жирафов и львов, о которых они без устали говорили с самого начала путешествия, и, похоже, очень разочарованы тем, что поблизости не видно обитателей саванн, пришедших стадами поприветствовать их. Рыбацкое озеро, как его называют в народе, выглядит похожим на одно из озёр штата Мэн – столь же широким, глубоким, тихим и предположительно мирным, хотя доподлинно известно, что оно кишит акулами и барракудами. Ещё нас извещают о том, что намедни неподалеку была подстрелена 300-фунтовая 31 горилла – эта новость тут же сильно приободряет наших помешанных на животных гражданских.

Посылая воздушные поцелуи Клиперу, благополучно пронёсшему нас через три континента и один большой океан и теперь отдыхающему на гладкой поверхности Рыбацкого озера, мы идём по песчаной дороге к маленькому американскому лагерю. В этом крошечном лагере, вырубленном в джунглях, я обнаруживаю, что всё, "относящееся к цивилизации", было доставлено кораблями из Соединённых Штатов. Моему изумлённому взору предстаёт мебель, сделанная в Гранд-Рапидс, кроватные матрасы Симмонс, даже заранее изготовленные сборные строения и бульдозер – огромная машина для прокладки дорог. Весь этот груз приходилось снимать с кораблей в открытом море, перегружая на небольшие туземные суда, доставлявшие его на берег озера.

Нас ведут в столовую и кормят очередным плотным завтраком, который подают местные официанты (носящие, по предписанию врачей, белые перчатки) с чёрными, как смоль, лицами, озарёнными широкими сияющими улыбками.

Но стоит мне сесть за стол, как вдруг начинает странно кружиться голова и предметы в поле моего зрения неприятнейшим образом пускаются в пляс. Очевидно, всё это сразу отражается на моём лице, так как восемь наших врачей, вскочив, обступают меня, в то время как Джерри Маллиган заявляет: "Она переусердствовала с ночными посиделками и болтовнёй – о, я прекрасно её слышал … трындела, и трындела, и трындела с тем говорливым парнем. Неудивительно, что она вымоталась. Вот что с ней. Ей требуется пара дней отдыха. Лучше отвезите её к больничке плантации Файерстоун, где ей сейчас самое место".

"К кому?" – ошалело спрашиваю я, а он, хохоча, орёт: "Следи за грамматикой. Твои болтовня и 'Мазерсиллс' вырубили тебя, Глупышка".

Я вяло протестую и пытаюсь сделать пару глотков кофе, тогда как все они, поедая свой огромный завтрак, в промежутках между наполнением ртов сдержанно похлопывают меня по спине, произнося слова поддержки и уверяя, что со мной в кратчайшие сроки всё будет в порядке. Все, кроме угрюмого доктора, который мрачно констатирует: "Разве я не говорил вам, что эти места – чёртовы дыры, и с каждым разом будет становиться всё хуже и хуже? Ну, разве не был я прав?"

И хотя я скверно себя чувствую, но не могу удержаться от хихиканья над своим горе-утешителем.

Наконец нас всех доставляют на аэродром примерно в двух милях 32 по дороге, прорезанной сквозь джунгли, дабы посадить на самолёт, который в "Пан Американ" называют ДиСи-3 (а в армии – Си-54), военный транспортник, который отныне станет для нас средством перемещения в Каир. Но на данный момент для всех, кроме меня, поскольку планируется высадить меня на Робертс Филд 33 , откуда, к моему стыду, я буду отправлена на пару дней подлечиться в госпиталь плантации Файерстоун.

Возле крошечной будки аэродрома, сидя на чём-то, смахивающем на крышу глинобитной хижины, я разговариваю с двумя держащими путь домой американками. Спешно царапаю записку своему мужу и отдаю её одной из них. Та же, добравшись до Вашингтона и позвонив ему по телефону, говорит, что видела, как его жена, "припарковавшись на крыше туземной лачуги, размышляла об ужасных вещах". Очевидно, я должна была выглядеть весьма потрёпанной.

Пока мы ждём, когда их судно, взлетев первым, освободит поле, я оглядываю аэродром. Похоже, тот окружён колючей проволокой и по песку укладывают взлётно-посадочную полосу из стальных щитов. Мне говорят, что когда она будет закончена, её длина составит около 4 000 футов, а ширина – 140 34 .

В пяти милях 35 отсюда располагается маленький городок Робертспорт, где не так давно был пойман немецкий шпион. У него дома имелась рация, и он, отслеживая каждый взлёт и посадку самолётов ВВС или "Пан Американ", передавал информацию о них немцам. Хотя в тот период времени Либерия была ещё нейтральной страной, он был выслан специальным указом её президента Барклая.

Но вот наконец поле свободно, и мы грузимся в наш самолёт, который должен доставить меня на Робертс Филд примерно в получасе лёта отсюда. Рассаживаемся в дьявольских "сиденьях-ковшах", которые можно поднять и прижать к стенкам салона, если требуется больше места. Это самые неудобные седалища в мире, и каждый, чья несчастная задница соприкасалась с ними, злобно мечтает о том, чтобы их изобретателя усадили туда навечно.

Поскольку я по-прежнему испытываю идиотское головокружение и дрожь, Джерри Маллиган, обняв меня за плечо, поддерживает беседу, направленную в основном на наших восьмерых медиков, которые не в состоянии сделать хоть что-нибудь, дабы облегчить участь своего единственного пациента.

"Но как прикажешь нам это сделать? У нас с собой ничего нет, – хором протестуют те. – Ей нужен кофеин, бензедрин и прочие стимуляторы", – при этом Джерри улюлюкает и продолжает насмехаться. В таком шуме мы и прибываем на Робертс Филд. Там меня высаживают и загружают в фургон для 15-мильной 36 поездки на необъятную американскую каучуковую плантацию, откуда в Соединённые Штаты вывозят огромное количество каучука. Пока мы едем через лес высоких гевей, водитель непрестанно восхищается моей отвагой, в то время как я вновь и вновь повторяю, как мне стыдно за то, что я в таком состоянии.

"Не берите в голову. Многие из наших мужчин, проделав весь путь из Нью-Йорка практически без остановок, страдают намного сильнее, чем вы, – утешает он. – И, кроме того, именно дезинфекция срубает их напрочь", – и его слова заставляют почувствовать себя чуть менее посрамлённой.

Наконец он оставляет меня у дверей небольшого госпиталя, где меня тут же встречает доктор Уокер, который и сам чувствует себя не слишком хорошо, только недавно оправившись от приступа малярии. Тем не менее он помогает затащить меня наверх – как раз тот случай, когда хромой ведёт слепого, – и передаёт миниатюрной медсестре-туземке, которая быстро раздевает меня и укладывает в постель. После этого я практически ничего не помню, так как крепко сплю на протяжении почти 48 часов. Когда же в конце концов просыпаюсь, то совершенно здорова, бодра и горю желанием двигаться дальше.

Доктор Кэмпбелл, главврач, истинное воплощение доброты, говорит мне, что сейчас со мной всё в порядке и что это был случай полного истощения, вызванного множеством причин, как то: длительной подготовкой к отъезду; прививками от тифа, жёлтой лихорадки, холеры, столбняка и оспы; постоянным возбуждением; нескончаемыми часами полёта; нерегулярным сном; небрежным питанием и наконец, что не менее важно, тщательным опрыскиванием и дезинфекцией перед посадкой на Рыбацком озере. Всё это вместе взятое обычно атакует новичков на данном маршруте, вызывая различные осложнения, такие как глухота, головокружение и прочее подобное. Вот что случилось со мной, точно так же, как и с тремя мужчинами в соседней палате. Оказалось, что я выздоравливаю быстрее, чем они, и это меня почти полностью успокаивает.

Ещё два дня я жадно ем и сплю, пишу письма своему мужу и друзьям, и даже одному малоприятному пронырливому человеку, совавшему нос не в свои дела, а также знакомлюсь с другими врачами и местными медсёстрами. Получив образование в миссионерских школах, эти хрупкие чернокожие девочки в совершенстве говорят по-английски, очень точно и в забавной, изящной манере. Одна из девушек собирается замуж и выбирает мой пояс с позолоченной цепочкой в качестве свадебного подарка. В последний день я наношу визиты доктору и миссис Кэмпбелл в их уютном гнёздышке неподалёку от госпиталя и очаровательной молодой миссис Хендрикс, жене одного из чиновников Файерстоуна, живущей на гигантской плантации в нескольких милях оттуда. Их дом находится на вершине холма, и из него открывается великолепный вид на Либерию. Неподалеку находится Американский загородный клуб, где местный сторож с огромной гордостью показывает мне американский музыкальный автомат.