Чтение онлайн

Будто понимая, что испытывают сейчас вернувшиеся из смертельной схватки люди, собачка каждого из летчиков одаривала своими знаками любви и признательности. Лизнет в щеку, в нос, а когда ее опустят на землю, пробежит весело рядом, прикасаясь пушистым мягким тельцем к ноге.

Летчиков ждут в столовой, и у разбитных аэродромных официанток уже приготовлена для собачки лакомая косточка.

Жаль, что «повоевать» ей пришлось недолго. Она не пропускала ни одного боя. И вот, вернувшись однажды из боя, Дунаев с удивлением обнаружил, что Жучка не торопится выпрыгивать из кабины. Он отстегнул парашют и оглянулся. Дворняжка лежала и не двигалась. В воздушном бою шальная пуля попала в кабину и убила ее. Кто знает, может быть, она собой прикрыла летчика?

Помнится, ребята очень жалели о гибели «спасительницы».

Любовь всех к дворняжке говорила о том, как велика была у ребят тяга ко всему, что напоминало о доме, о мирной спокойной жизни. А если учесть, что на войну теперь шли вчерашние мальчишки, то станет понятным, насколько тяжело привыкали они к трудным обязанностям воина.

Советские люди терпеливо переносили лишения военного времени. Они быстро научились бить, уничтожать, его – врага, коварную гадину, пришедшую к нам с мечом. Однако равнодушным, профессиональным убийцей, каким воспитал немецкую молодежь Гитлер, советский человек никогда не станет. Он не может привыкнуть убивать.

Уже после войны мне довелось посмотреть несколько документальных фильмов, в которые были вставлены кадры из трофейной фашистской хроники. Меня поразил бесчеловечный метод, к которому прибегали воспитатели из «Гитлерюгенда». Как сейчас помню худеньких парнишек-подростков в коричневой униформе со свастикой на рукаве, обучающихся метанию кинжала в цель. В мишень, изображающую силуэт человека, мальчишки остервенело мечут и мечут тяжелые, кованные из лучшей крупповскои стали ножи. Что же из них будет, если уже сейчас у этой по существу еще детворы горят глаза и при удачном попадании удовлетворенно кривятся тонкие губы. А для воспитания твердости характера, чтобы будущий солдат фюрера был лишен начисто жалости и сострадания, чтобы ему вообще чужды были эти чувства, мальчишкам поручались на воспитание кролики, и едва подростки привыкали и привязывались к своим пушистым воспитанникам, им приказывали убить их собственными руками и без применения какого-либо оружия.

Как это все продуманно и бесчеловечно. Я вспоминаю свои мальчишеские годы, наши игры… И вот – фронт, столкновение двух систем, встреча одногодков с той и другой стороны.

Наши милые, озорные, буйные в играх мальчишки повзрослели слишком рано, пришлось повзрослеть. Многие из них еще не брились, воротники гимнастерок были им слишком широки, а тяжелые армейские сапоги сидели на ноге неуклюже и стеснительно для легкого мальчишеского шага. Прав был Федор Телегин, давая им время осмотреться, освоиться за спиной «старичков», чтобы не стать жертвой какого-нибудь поднаторевшего в убийстве фашистского стервятника в первом же воздушном бою. Ведь тех убивать учили с детства.

И мальчишки наши осваивались. Подчас очень быстро, а иногда трудно и мучительно. Но осваивались. Нужно было воевать, гнать со своей земли проклятого врага.

Передо мной за время войны прошло очень много молодых летчиков. Они поступали к нам в полк сразу же после училища. Учиться быть летчиком, боевым летчиком, приходилось непосредственно на фронте. Это была трудная, опасная учеба, особенно в тех случаях, когда против нас дрались немецкие асы лучших авиационных полков Геринга. Но наши мальчишки – а я называю их мальчишками несмотря на то, что они имели звания младших лейтенантов,- наши мальчишки скоро осваивали высокую науку воздушного поединка, и еще как осваивали!

Помнится, пришел к нам в полк молоденький летчик Иван Мокрый. Шея тоненькая, глаза ребячьи. Только что из летной школы. Мне, да и не только мне, хорошо понятен этот лихорадочный блеск в глазах молодого летчика. Тут все – и неподдельный интерес ко всему, что связано с суровой профессией летчика, и ожидание первого боя и что-то еще совсем мальчишеское, почти детское, чему нет определения.

Солдат из такого мальчишки, конечно, еще никудышный. И – точно: в первый же день на взлете самолет Ивана Мокрого неуклюже врезался в другой самолет, и обе машины вышли из строя. На аэродроме паника,- дикий, невероятный случай! Что было делать с Мокрым? Судить? Наказывать самому? Пока ребята выруливали на взлет, ругал я его на чем свет стоит. Он только сконфуженно заливался румянцем и беспомощно разводил руками.

– Не болтать руками! Стоять как следует!- Хоть в крике отвести душу.

– Виноват, товарищ капитан…- замямлил, чуть не плача, Иван.

– Кругом! К чертовой матери, в землянку! Вечером поговорим.

Зашагал Иван Мокрый.

Досада у меня все еще не проходила. Вывести из строя сразу две боевых машины! Если узнают в штабе дивизии, разбора не миновать. А по законам военного времени… Надежда была на то, что самолеты столкнулись на земле, на малой скорости, и повреждения незначительны. Надо будет поговорить с техниками, чтобы поторопились с ремонтом.

«Ну, Мокрый! Ну, растяпа!»- ругался я, подбегая к своему самолету. Надо было догонять товарищей.

С плоскости машины, залезая в кабину, я оглянулся на летное поле, оглянулся просто так и вдруг увидел Ивана Мокрого. Сначала я не понял – в чем дело? Молодой летчик стоял в траве на четвереньках, с поднятой рукой. В руке у него была пилотка. Изумление мое было настолько велико, что я так и замер с занесенной в кабину ногой. «Что с ним?» Неожиданно Иван Мокрый плюхнулся в траву на живот, накрыл что-то пилоткой, а когда поднялся, я увидел в его руке бьющегося кузнечика. Ну что тут было делать? После того как угробил две машины, после командирского нагоняя, летчик как ни в чем не бывало ловит себе самозабвенно кузнечиков. Ребенок еще, ну, сущий мальчишка! Ему бы не воевать, а вот так вот ладошкой ловить бабочек где-нибудь в полях под Рязанью.

Но война ведь!…

Перед тем как тронуть машину, я в последний раз посмотрел на поле. Иван стоял на коленях в траве и, щурясь, со счастливой улыбкой разглядывал пойманного кузнечика. Теплый июльский ветер, пролетавший над полем аэродрома, трепал его буйный мальчишеский вихор.

Вечером на общем собрании на провинившегося летчика наложили взыскание: от полетов отстранить, назначить вечным дежурным по аэродрому.

Заскучал Иван Мокрый. Стыдно ему отставать от товарищей. Все в небе, а он вечный дежурный по аэродрому. Обидно, до слез обидно! Они, эти мальчишки, всей душой рвались в бой.

И неизвестно, что сталось бы с молодым летчиком, если бы не случай. Скорей всего, сидеть бы ему в аэродромной прислуге безвылазно. До полетов бы его не допустили. Хватит, испытали!

Но как-то под самый вечер нежданно-негаданно на наш аэродром налетели четыре «мессершмитта». Мы бросились по щелям. Положение безвыходное – любой самолет на взлете немцы собьют, как куропатку.

В щелях, в укрытии, страшная ругань. Откуда их черт принес, этих немцев? Надо же попасть в такое беспомощное положение!… Глядим снизу, что будет. А «мессершмитты» заходят на штурмовку. Без помех они разворачиваются, как на учении. Пропали наши самолеты.

И вдруг все мы видим, как какой-то летчик, размахивая руками, бежит сломя голову к ближнему «яку».

– Кто это?- чуть ли не разом спросили все, кто был в укрытии. Поступок безрассудный – ясно любому.

А летчик, не обращая ни на что внимания, бежит к машине. Тоненький, худой. Пилотку где-то потерял. На голове его торчит лихой мальчишеский вихор. По этому приметному вихру я и узнал Ивана Мокрого. Да он что, с ума сошел?

– Сергей, твой это?- спросил Телегин.

– Мой!- признался я, не отрывая взгляда от бегущего летчика.