Чтение онлайн

Ранней весной мы стали ездить в село Коломенское на практику. Говорили, что когда-то именно тут холоп Никитка, соорудив себе крылья, прыгнул с высокой колокольни. Там с крутого берега Москвы-реки мы взлетали и парили на планерах. Конечно, по меркам нынешнего времени все делалось весьма примитивно. Планер УС-4 устанавливали на крутом берегу, и он закреплялся штырем. В кабину садился курсант, а остальные спускались на склон, брались за концы амортизаторов, прицепленных к планеру, и по команде инструктора: «Натяги-вай!» – растягивали их, чтобы «выстрелить» сидящего в кабине безмоторного аппарата, как из рогатки.

Чтобы побыть в воздухе 2–3 минуты, а остальное время так вот натягивать амортизаторы планера, отработав смену в шахте, все лето, каждый день я ездила в Коломенское. К осени на шахте уже в наклонном стволе в ноздри ударил уютный запах теплой сырости, малярки и лака. Запах отделочных работ, верный признак того, что дело близится к завершению, рождал в груди приятные чувства. Ощущение чего-то праздничного, волнительного сопровождало нас, когда мы шли по почти готовому перрону станции. А ведь стены станции еще стояли «раздетыми», еще несли и несли вниз тяжелые ящики с электрооборудованием. Вчерашние арматурщики, мы занимались облицовкой – это было привычным явлением для тогдашнего метро. Люди хотели возводить станции от начала до конца и осваивали несколько смежных специальностей…

В октябре 1934 года в метро прошел пробный поезд из двух красных вагонов. Какое же было тогда ликование! Мы кричали «ура», пели песни, обнимались, плясали, бежали вслед за вагонами. Моя первая поездка в поезде метрополитена оставила неизгладимое впечатление. Что творилось под землей 6 февраля 1935 года, когда строители «промчались» через свои 13 станций! А 15 мая 1935 года Московский метрополитен был открыт для всеобщего пользования. За ударную работу на метро Московской комсомольской организации была вручена высшая правительственная награда – орден Ленина; большую группу строителей метро тоже отметили орденами и медалями. Для нас же Метрострой стал замечательной школой мужества, становления характера и закалки.

– …Ну хватит землю копать, пора браться за ум. Поступай-ка в институт – а пока, я договорился, поработаешь в редакции газеты «Труд». Должность не ахти какая, но зато будешь среди умных и образованных людей. Глядишь, повлияют на твой партизанский характер.

Так заявил мой брат и отвез меня во Дворец труда на Солянку, где размещалась редакция. И я стала читать письма рабкоров, определяя, в какой отдел их отнести. Работа была интересная, но мне не хватало коллектива энтузиастов «Комсомолстроя». Поэтому «промучившись» в «Труде» четыре месяца, я удрала на строительство второй очереди метростроя, на шахту 84–85 «Динамо». Теперь я стала работать слесарем по ремонту отбойных молотков и перфораторов, а заодно и общественным библиотекарем при шахткоме. Вечерами же я занималась уже в летной группе. Рабфак и планерная школа были окончены – я получила среднее образование, став инструктором-планеристом.

В аэроклубе мы изучали теорию полета, аэронавигацию, метеорологию, «Наставление по производству полетов» и материальную часть самолета У-2. К весне по воскресеньям стали ездить с инструктором на аэродром в Малые Вяземы для наземной подготовки. Садились на Белорусском вокзале на «паровичок» (электричек тогда еще не было) – и полтора часа до Вязем. Оттуда через лес вдоль речки Вяземки – километровый поход до аэродрома.

Наш аэродром!.. Он уже ждал нас – за деревней Малые Вяземы располагалось большое, обрамленное лесом поле. Были построены ангары, служебные помещения, жилой дом – и все это руками курсантов-метростроевцев. Подготовке к полетам мы, курсанты, обучались по небольшой книжечке в голубом переплете. Называлась она «Курс учебно-летной подготовки школ ВВС РККА», или просто КУЛП. Нам строго внушали, что эта книга написана кровью летчиков. В ней были и указания курсанту-летчику по изучению и освоению курса летной подготовки, и «общие» советы.

Возьмем, к примеру, пункт пятый: «Постоянно воспитывать в себе: воинскую дисциплинированность, как на земле, так и в полете; организованность, культурность в работе и в быту; постоянную внимательность даже к мелочам, аккуратность, точность, быстроту в действиях и особенно разумную инициативность при выполнении поставленной задачи». Очень дельные советы!

Тогда мы учили страницы этой замечательной во всех отношениях книги чуть ли не наизусть. Вот, пожалуйста, еще один из ее пунктов: «Не падать духом при временных неудачах: наоборот, при неудачах проявлять еще больше настойчивости, упорства и воли, еще больше работать над преодолением трудностей, при успехе не зазнаваться, не допускать ослабления внимания, расхлябанности, насмешек над товарищами. Помнить, что в летной работе серьезное осмотрительное отношение к каждому полету и занятию, к каждой мелочи необходимо каждому летчику, независимо от его качеств, летного умения и стажа. Нарушение этого правила обязательно кончается поломкой или аварией, соблюдение его обеспечивает постоянную безаварийную высококачественную работу».

Десятки раз мы перечитывали страницы КУЛПа перед полетом, перед выполнением очередного упражнения, при подготовке к экзаменам. Учили и «Наставление по производству полетов» – НПП. На аэродроме же мы первым делом держали экзамен перед механиком по знанию самолета и мотора. Затем, установив самолет на штырь, по очереди садились в заднюю кабину (в передней сидел инструктор) и, действуя рулями, учились взлетать, разворачиваться, приземляться натри точки.

Инструктор терпеливо показывал, как проектируется горизонт на различных режимах полета. Для этого мы на руках то поднимали хвост самолета, то опускали, то заносили его в стороны.

Наконец сданы все зачеты, окончена наземная подготовка, и в следующее воскресенье мы должны летать. Как долго тянется время, когда ждешь… Я уже опять работала в шахте – расчеканщиком. Мы чеканили швы тюбингов (это гидроизоляция тоннелей). Очень трудно было чеканить свод тоннеля – уставали поднятые вверх руки с чеканочным молотком. К тому же вода при такой работе льется сверху прямо в рукава и стекает по всему телу: стоишь, как под ливнем. Когда чеканишь лоток тоннеля, возникают другие трудности. После многих подготовительных работ чеканочным пневматическим молотком нужно закладывать в швы свинец и утрамбовывать раствор. Работа наша считалась вредной, то и дело буфетчица подвозила нам молоко прямо к рабочему месту и заставляла пить – сколько сможем! В бригаде каждому поручалось определенное задание. Моя задача – сделать раствор из цемента, жидкого стекла, песка и других компонентов согласно дозировке и заложить его в швы тюбингов. Работа не сложная, но в рукавицах это делать очень неудобно, да и неспоро. Тогда я сняла их и начала ладошками втискивать раствор между чугунных, неровных стенок тюбингов.

После смены отмыла руки, гляжу – а кожи на них нет, и они страшно болят. «Как же полеты?» – мелькнула у меня тревожная мысль. Я прибежала в санчасть – и доктор так и ахнула:

– Что же ты, глупая, наделала!

– А к воскресенью они у меня заживут? – спросила я. – Мне ведь на полеты нужно.

– Какие там полеты! – ворчала докторша, смазывая чем-то мои руки и забинтовывая их. Она выдала мне бюллетень и запретила снимать повязки и мочить руки.

На второй день я все же вышла на работу, но забивать раствор в швы не смогла даже в рукавицах. Тогда я стала носить ведрами цемент и песок. Чтобы не тревожить больные ладошки, ведро я брала как дамскую сумочку и несла его на согнутой в локте руке. Проходя с очередным ведром цемента, я вдруг услышала крики. Спорили парни из бригад проходчиков. Шуму и так было много – от отбойных молотков, чеканочных, работающих на сжатом воздухе, от шипения шлангов, от вагонеток. Но парни перекричали весь этот производственный шум.

– Аня! Аня! – слышу, зовут они меня. – Скажи, как правильно: упера или оперб?

Передо мной два здоровенных парня – красные от спора, сжимающие в руках огромные гаечные ключи. На всякий случай я встала между ними и примирительно сказала:

– Если по-французски, то будет оперб, а по-русски – упера.

Парни поутихли, посочувствовали, что мои руки забинтованы, и один спрашивает:

– Почему тебя никогда на танцах не видно?

– Некогда, я же учусь в летной школе нашего аэроклуба.

– И уже летала? – спросили шахтеры в один голос.

– Конечно, – слукавила я, покраснела и, нацепив на руку ведро, пошагала к себе на участок.

– Что у вас, Егорова, с руками? Почему несете ведро с цементом на бедре, а не в руке? – спросил идущий навстречу начальник смены.

– Мне так удобно, – ответила я и прибавила шагу. В начале смены бригадир не допускал меня до работы, но я убедила его, что хоть немного, но буду помогать бригаде в выполнении плана, и осталась.

К концу второй пятидневки мои руки поджили, – и я тут же отправилась в аэроклуб. На аэродром теперь надо было ездить каждый день. На шахте дела шли хорошо, но когда я попросила перевести меня работать в одну утреннюю смену, так как летать предстояло каждый день, бригадир Залоев запротестовал: