Чтение онлайн

На вокзале выбил у начальника станции проезд себе и своим бойцам до Москвы и далее в Царицын. "Льюис" оставил пока Петрухе, не таскаться же с пулемётом по городу. У меня же в северной столице было важное и срочное дело, поэтому я дал личному составу охраны "увольнительную" до вечернего поезда, объявил время, к которому прибыть, и отправился в город, надеясь успеть до вечера. Как я и рассчитывал, приехали мы сюда как нельзя вовремя. В Петрограде сегодня было 28 августа 1918 года, раннее утро.

В эти годы у людей отсутствовали гаджеты, телевидение и интернет, так что времени у меня подумать о первых шагах было, даже несмотря на занятость и утомляемость по службе. Первым делом, выйдя с Николаевского вокзала на улицы Петрограда, я наведался в аптеку. Покупать мне было нечего, но зато в аптеке на потемневшей от времени конторке стоял телефон и, главное, лежал телефонный справочник Петрограда с адресами. Попросив толстую потрепанную книгу, в которой аптекарь не мог отказать вооруженному человеку с красной звездой на фуражке, я принялся её изучать. "Как там, бишь, его звали, этого друга Есенина?" — думал я, листая страницы с буквой "К". Телефонов и адресов с нужной фамилией оказалось два, имена не совпадали нигде. Записал их себе карандашом на клочке газеты и двинулся на поиск первого адреса. Города я не знал, но уверенным голосом спрашивая прохожих, да ещё в форме, на которой и мой пиджак смотрелся в полувоенном стиле, я не вызывал подозрений. Первое место оказалось пустышкой. Прежних жильцов там уже не было, как я узнал, помахав полуразвёрнутым царицынским мандатом перед носом дворника, и по этому адресу вселились новые жильцы из каких-то советских учреждений.

Зато по второму адресу, Сапёрному переулку, находившемуся в самом центре города рядом с Николаевским вокзалом, мне повезло. По виду жильцов, там ещё жили прежние хозяева, и именно там жил человек, похожий на нужного мне. Его я увидел выходящим из указанной в записанном адресе двери, когда я три часа ошивался на верхней лестничной площадке. Молодой человек в форме и фуражке военного образца, возможно, юнкерской, и в кожаной куртке спустился вниз и вышел на улицу. Я последовал за ним, стараясь не отставать, но и не попадаться на глаза. Впрочем, преследуемый и не оглядывался, а шёл по солнечной улице то решительным шагом, то замедлялся и, задумавшись, смотрел на проплывавшие облака. Не доходя до конца переулка он свернул в затенённый проход между глухими стенами домов, видно желая срезать угол. В этом проходе я его и настиг.

Ускорившись, догоняю молодого человека, сунув руку за полу пиджака. Он, похоже слышит мои шаги, гулко раздающиеся в пустом проходном проулке, но не успевает повернуть голову. Я, коротко размахнувшись, с силой ударяю рукояткой нагана по его голове. Человек начинает падать вперёд, я хватаю левой рукой за его куртку и, удержав от падения, тихо кладу его на землю. Быстро оглядываюсь — так никого и не появляется. Наклоняюсь и быстро обыскиваю карманы молодого человека. Записная книжка, деньги в керенках, носовой платок, паспорт Российской империи, выписанный на Каннегисера Леонида. Уфф, он самый, я не ошибся. В кармане куртки у лежащего находится револьвер. Так, револьвер забираю и прячу в карман своего пиджака, деньги тоже, пусть думают на ограбление.

Мелькала у меня ранее жестокая и прагматичная мысль использовать финку и гарантированно избавиться от проблемы. Но вот так хладнокровно решиться убить человека не в схватке, а "на всякий случай", я всё же не смог. Думаю, не только моё мирное "интеллигентское" прошлое было тому причиной. И здешняя действительность тоже так дёшево ценить чью либо жизнь меня ещё не научила. И не только меня. Конечно, годами копившееся высокомерие и угнетение со стороны высших сословий и нищета и озлобление низших, четыре года войны, гражданское противостояние, всё это уже играет здесь свою роль, и вспышки взаимного насилия всё чаще и чаще массово происходят сейчас по всей бывшей империи. Но в головах у многих людей местной реальности ещё не затвердело ожесточённое мнение, что убить несогласного или подозрительного всегда лучше и проще. Еще полгода назад Советы отпускали юнкеров, офицеров, да и того же генерала Краснова под честное слово. Ещё не была принята красными концепция террора, хотя поводов уже случилось предостаточно, начиная с уничтожения "красных" в Финляндии, и расправ во время мятежа чехословацкого корпуса, и порок, повешений и расстрелов во время антисоветских казачьих выступлений.

Хотя разговоры о терроре над "бывшими" среди "красных" уже поднимались, но не находили пока поддержки большинства. В рассуждениях тема террора возникала давно, так как идея массового террора для защиты революции не была изобретением российских революционеров всех оттенков, а была воспринята ими из истории Французской Революции 1789–1799 годов, служившей примером для подражания. Именно в революционные времена во Франции стали применяться массовое гильотинирование "врагов революции" и политических оппонентов, а также и расстрелы, потому что гильотины не справлялись. В процентах от населения доля погибших во время французской революции, гражданской войны в США 1861–1865 годов и гражданской войны в России 1917–1922 годов очень близки. Однако никто не упрекает респектабельную ныне Французскую Республику, что она построена на крови, и никто не тыкает в лицо победившим северянам в США потери в их гражданской войне. В этих странах гордятся своей историей, изучают её и, надеюсь, пытаются её адекватно понять и принять. Но мне всегда казалось непонятным то, что почему-то такое же процентное соотношение потерь в российской гражданской войне и интервенции вызывает обвинение в какой-то нечеловеческой жестокости и злобе российских её участников, причем, что странно, только одной из многих сторон конфликта, а также приводит к приступам презрения к собственной стране и какого-то лакейского самоуничижения перед западной культурой некоторых россиян…

Смотрю на лежащего молодого человека, который должен скоро очнуться. Отобрать у него револьвер всё-таки недостаточно, думаю я, и другое оружие сможет найти. Требуется ещё подстраховка. Сжав зубы и поморщившись от нехорошей необходимости, я наношу три сильных удара рукояткой своего нагана по правой кисти молодого человека. Перелом будет вряд ли, но кисть от ушиба распухнет, и пользоваться он ей не сможет довольно долго. Ничего, пусть стихи свои надиктовывает, или левой рукой первое время пишет. Зато не расстреляют, и жив останется, если опять в политику не ввяжется, успокаиваю я совесть.

Молодой человек стонет. Прячу наган в кобуру и тормошу его за плечо:

— Эй, гражданин, чего случилось-то? Помочь али как?

Через минуты две Каннегисер приподнимает голову, морщится, и сощуренными глазами пытается посмотреть на меня. Я повторяю вопрос. Тот через какое-то время осознает сказанное, отрицательно мотает головой, охает, пытается опереться на пострадавшую руку, вскрикивает, и снова валится на землю.

— Э, хлопец, да ты совсем плох. Давай я тебя в больничку доведу, — говорю я и, схватив его подмышки, помогаю подняться на ноги. Тот короткое время стоит, опустив голову, потом с удивлением смотрит на меня и подносит к глазам покрасневшую правую руку. Затем начинает медленно осматривать себя и замечает вывернутые карманы.

— Да тебя, кажися, ограбили, — понимающе киваю я. Каннегисер неловко ищет левой рукой по своим карманам, находит только платок, паспорт и записную книжку. Не найдя еще что-то, он бледнеет ещё больше.

— Много пропало-то? — спрашиваю у него.

— Достаточно, — разлепляет он губы.

— Ну ничего, деньги дело наживное, — заговариваю ему зубы, веду его вперёд.

— Ты кем будешь-то? Служишь где? — спрашиваю его по дороге.

— Я поэт, — холодно-возвышенно бросает он, насколько ему позволяет его плохое самочувствие.

— Ну, поэт это тоже хорошо, — соглашаюсь я. — ЛюдЯм стихи нужны, красивые они бывают, заразы. Ну, коли ты поэт, то и говори с людЯми, делай их душе хорошо. И за оружие тады поэтам браться не нужно, война ужо поперёк горла стоит.

Каннегисер бросает на меня испуганно-ошалелый взгляд. Тем временем я, сделав простоватое лицо, вывожу его на улицу.

— Товарищ, не знаешь, где тут дохтур рядышком? — спрашиваю у прохожего. Тот отвечает, махая рукой и поворачиваясь в показываемую сторону. Ну, вроде недалеко. Мы с Каннегисером доходим до практикующего врача, заходим в приёмную. Там пожилой доктор с чеховской бородкой обращает внимание на пострадавшего:

— Ну-с, голубчики, что тут у нас? Ай-яй-яй, — произносит врач, глядя на его правую руку.

— И вот здесь, — морщится Каннегисер, дотрагиваясь левой до затылка, где у него под фуражкой оказывается большая шишка. Врач проводит осмотр, накладывает шину на повреждённую руку, на голову тряпицу, смоченную холодной водой. Никаких лекарств не используется, может, не нужны, а, возможно, их и нет в эти годы. Затем даёт дальнейшие рекомендации не делать резких движений, соблюдать постельный режим, и называет цену. Каннегисер спохватывается, опускает голову, краснеет, и бормочет что-то невразумительное. Мне всё же некоторое количество имеющейся совести не даёт покоя, и я достаю из внутреннего кармана пиджака свои деньги и горстью сую их Каннегисеру в здоровую руку. Их должно быть немного больше, чем я забрал у него, пока он валялся без сознания, как раз и на врача хватит, и останется примерно сколько у него и было. Молодой человек поднимает глаза и изумлённо смотрит то на горсть денежных знаков, то на меня.