Чтение онлайн

Минуту мы сидели молча.

— Значит, вы не сопроводили ее до комнаты?

— Нет. Она не пожелала.

— Она так сказала?

— Нет. Просто я ее поняла.

— Вы можете быть уверены, что она ушла в свою спальню?

— Нет, не могу.

Теперь волнение Сенет усилилось.

— А кто еще был в доме в это время?

— Дети, их няня и, полагаю, другая прислуга: повара, служанки, ночная стража.

— Когда сменяется стража?

— На закате и на рассвете.

Я помедлил, обдумывая, что делать дальше.

— Нам нужно проследить ее последние действия. Вы можете отвести нас на ту террасу, а потом — в спальню царицы?

— Это позволено?

— Да.

Она привела нас на широкую каменную террасу со ступеньками, спускавшимися к самой воде, и укрытую от солнца и возможных посторонних глаз великолепными вьющимися растениями. Под навесом от солнца стояло кресло, обращенное к реке и противоположному берегу. Настоящих построек там не было: лишь обширные поля, несколько деревушек, а за всем этим блестела в отдалении Красная земля. В дымке на границе я смог разглядеть одно значительное сооружение, невысокую башню или укрепленный сторожевой пост, одинокий в жарком мареве как мираж. Серо-зеленая вода билась о сверкающий солью, еще не обработанный камень.

В царившей тишине я постарался успокоиться, чтобы впитать все. Затем взял на себя смелость и сел в кресло. В ее кресло. Хети занервничал при таком нарушении правил, а девушка, похоже, искренне расстроилась. Я пробежал пальцами по краям подушки. Ничего. Мне хотелось уловить облик исчезнувшей женщины по контурам кресла, словно таким образом можно было обнаружить послание, ключ или некий способ связи между нами. В результате я почувствовал себя слишком крупным, слишком неуклюжим. Я не мог приспособить свое тело к естественной, обтекаемой форме кресла. Я неподвижно посидел еще минуту, мои пальцы на подлокотниках лежали там, где лежали бы ее пальцы. Я погладил дерево, вырезанное в форме львиных лап со спрятанными когтями. Дерево было приятным на ощупь. Свежая краска — гладкой. Я представил, как царица смотрит за реку, в непостижимый свет. И думает, думает, ее разум чист, как прохладная вода.

Я открыл глаза и заметил то, что прежде ускользнуло от моего внимания. Укрепленный сторожевой пост, если это был сторожевой пост, стоял на том берегу точно на линии взгляда, если сидеть в кресле. Она сидела здесь, пристально глядя за реку, на западную землю и эту башню. Что происходило у нее в голове?

— И в ее спальню, пожалуйста.

Девушка показала дорогу — коридор свернул налево, затем направо и снова налево. Мы подошли к простым двустворчатым деревянным дверям. Над ними не было никаких геральдических символов — ни диска Атона, ни знаков принадлежности к царской власти. Сенет взглядом попросила у меня разрешения. Я кивнул, и она открыла их.

Комната меня приятно удивила. В отличие от элегантности остального дома здесь был частный мир стоящей у власти женщины, живой беспорядок, вызвавший облегчение после такого количества выверенного вкуса и утонченности. Вдоль одной из стен выстроились сундуки — крышки подняты, отделения открыты. В них лежало множество нарядов, разложенных как бы в ожидании выбора хозяйки. Полные сандалий сундуки, специально приспособленные для хранения обуви. Большое полированное бронзовое зеркало стояло на косметическом сундуке-столике, крышка которого была заставлена алебастровыми горшочками и золотыми и стеклянными баночками и флакончиками: косметика, духи, краска для глаз, притирания и кремы. В выдвинутых ящиках лежали грифельные доски для смешивания красок, на одной из них еще оставались высохшие следы охряной и черной пасты, и лопаточки в форме слезы для нанесения краски — хватит для сотни пар глаз, да что там — для целого театра. Маленькие статуэтки и фигурки богов и богинь, животных и зверей. Ожерелье из летучих рыб и крохотных морских раковин в золоте, на цепочках из красных, зеленых и черных бусин. И несколько роскошных старинных вещей, менее кричащих и причудливых, чем работы нашего времени: крылатый скарабей, инкрустированный сердоликом и лазуритом; золотые перстни с сердоликовыми лягушками и кошками; золотые браслеты в виде лежащих кошек и перстень со скарабеем, оправленным в золото.

Это не было местом преступления. Естественный и правдоподобный беспорядок, не несущий следов борьбы или спешки. Похитили ее не отсюда.

— Ничего не пропало? — спросил я у девушки.

— Я бы не посмела посмотреть или спросить.

— Тогда, пожалуйста, прошу вас, как можно тщательнее все осмотрите. Просто отметьте, если чего-то нет на привычном месте.

Она занялась сундуками, обводя взглядом и перебирая дорогие цветные ткани, губы ее двигались, словно она называла платья по именам.

— Не хватает одного комплекта одежды, — довольно скоро объявила Сенет. — Длинной золотой туники, золотых сандалий, льняной нижней юбки. Но я помню, что именно в этом она была в последний вечер.

Так я узнал, что было надето на царице, когда она исчезла.

— Теперь косметический сундук, пожалуйста.

Она обежала взглядом все на нем и в нем. Надо признать, что память у нее, по-видимому, была исключительная. На мгновение Сенет как будто остановилась, словно мысленно перепроверив содержимое одного из отделений, взглядом расширила поиски, как если бы искала что-то значительное, но потом аккуратно закрыла отделение.

— Все, что я помню, на месте, кроме того, что было на ней в последнюю ночь, когда я ее видела.

— А именно?

— Золотое ожерелье.

— Что-то еще?

— Нет.

Я собирался задать следующий вопрос, но тут внезапно раздался стук в дверь. Хети открыл. Это оказался Тженри, на его гладком юном лице застыла тревога. Мы вышли во двор сбоку от дома, где, я надеялся, никто не подслушает наш разговор.

— Тело, — сказал Тженри. — Нашли тело.

11

Она, как в колыбели, лежала в низкой дюне, немного в глубь Красной земли, к востоку от северной окраины города, среди воздвигнутых в пустыне алтарей. Легкий ветерок припорошил ее серым песком, словно тонкой второй кожей, песок набился в складки роскошной одежды — длинной золотой туники, льняной нижней юбки, в прекрасное золотое ожерелье, золотые сандалии. Она лежала на боку, ноги согнуты в коленях, руки поддерживают одна другую, как у спящей девочки; и лицом она была обращена на запад, к заходящему солнцу, заметил я, как при традиционном погребении. Все было не так. Ее неподвижность. Пустое, приглушенное звучание пустыни, как бывает в запертой комнате, в которой нет ни одного живого существа. Почти полуденный зной, изливавшийся на всех нас. Отталкивающая сладкая вонь недавно умерщвленной плоти. И над всем этим яростное, раздражающее гудение возбужденных мух. Я слишком хорошо знал этот звук.

Лицо ее было предусмотрительно повернуто к пескам. Зажимая тканью рот и нос, мы вместе с Маху и его слюнявым, перегревшимся на солнце псом — Хети стоял поодаль — подошли, и я легонько тронул ее за плечо. Она неуклюже повернулась ко мне; по скованности движения я сразу же понял, что смерть, вполне вероятно, наступила в предрассветные часы этой ночью. Затем, признаюсь, я отскочил назад. На месте лица царицы шевелилась маска из мух, которые, потревоженные вмешательством, мгновенно взмыли в воздух и закружились вокруг моей головы, а затем — варварский рой, густо жужжащий от напряженной целеустремленности, — вернулись на кровавые останки губ, зубов, носа и глаз. Я услышал, как блюет Тженри. Маху остался недвижим, отбрасывая на меня большую и очень резкую тень, пока я снова присел перед телом царицы, чье прекрасное и знаменитое лицо было так жестоко изуродовано. Я сразу же понял масштаб и смысл нанесенного увечья: эта вопиющая жестокость означала, что боги не сумеют узнать ее и она никогда не сможет назвать свое имя, когда тень ее перейдет в Загробный мир. Нефертити была убита в этой жизни и в следующей — царственный изгой вечности. Но что-то не связывалось. Почему здесь? Почему сейчас?

— Думаю, ваша работа закончилась.

Я поднял глаза. Лицо Маху было скрыто в глубокой тени. В голосе его не было торжества, но он был прав. Царица мертва. Я опоздал. Ее смерть наверняка означала и мою. Мысли в голове завертелись. Уже конец всему? Я же только-только начал.

Крестьянин, нашедший ее, стоял на некотором расстоянии, пытаясь не смотреть, стараясь раствориться в воздухе. Маху знаком велел ему подойти. Он повиновался, весь дрожа. Без всякого выражения, словно это было животное, а не человек, не совершив даже элементарнейших приготовлений к казни, Маху взмахнул кривым мечом. Тот со свистом описал в воздухе дугу, захватив и тонкую шею крестьянина. Отделенная от тела голова упала на песок, как мяч, соскочивший со своей орбиты, а тело тут же осело на колени и повалилось. Из шеи толчками хлынула кровь. Мухи, эти кощунственные жрецы, принялись за свое отвратительное служение. Пес двинулся вперед обнюхать голову. Маху отдал резкую команду, и животное, все так же тяжело дыша, послушно вернулось к ноге хозяина.