Чтение онлайн

Я пожал плечами, раздраженный его самодовольством:

— Заставляя местных жителей заниматься поднятием тяжестей! Мы говорим им, что нужно привести свои дома в порядок и собраться для решения этой задачи. В противном случае… И они делают, потому что знают: если не сделают — не будет больше золота! Не будет больше дружеских связей между странами! Не будет больше приглашений в Большой дворец! Иногда они жалуются или взывают о помощи — в последнее время совсем отчаянно, — но чаще всего это их небольшая местная заварушка и мы не можем и не должны вмешиваться. Конечно, я знаю, что есть исключения; таких людей мы называем нашими врагами! И разумеется, их мы не щадим. Нет. Мы обращаемся к ним нашим иным, более суровым ликом и истребляем во множестве. — Он засмеялся, довольный своей грубой шуткой.

Толпа воздала хвалу, и свита поднялась. Отойти от Окна Эхнатону помогли руки, которых никто якобы не заметил, и процессия двинулась дальше, по мосту и вниз, в Большой храм.

— Идемте, — сказал Пареннефер, — время для зрелища.

Да еще какого зрелища! Когда мы добрались до конца крытого моста, то с верхней ступени широкой лестницы нам открылся вид на весь главный двор храма. Там стояли, выкрикивая хвалы фараону, тысячи и тысячи сопровождающих, свои и заграничные партии и делегации — все ждали, чтобы присоединиться к процессии, все переминались с ноги на ногу и исподтишка толкались, чтобы сохранить или улучшить свои позиции, не поступаясь одновременно достоинством. Несмотря на всю эту собранную в одном месте власть, картина оказалась отнюдь не поучительная. Внезапно мною овладело непреодолимое желание уйти — и побыстрее.

Открытое пространство было огромным, превышая размеры дворов Карнакского храма по меньшей мере в двадцать раз. Первым двинулся авангард, его приветствовала храмовая стража. За ним последовали знаменосцы со всей империи: нубиец с перьями в волосах, бородатый хетт с копьем, ливиец с традиционно короткими волосами и длинными прядями на висках и другие, несшие знаки различия — высоко поднятые квадратные таблички, прикрепленные к стеблям папируса, — и небольшую копию Ладьи вечности, ленты и перья которой трепетали в раскаленном воздухе. В центре всего этого находился Эхнатон, возвышавшийся в своем паланкине, рядом с ним шли гонцы, слуги и свита. Менее пышные церемонии я наблюдал в Фивах, где старинная взаимная вражда между жрецами и властью фараона проявлялась со всей очевидностью. Здесь не так. Казалось, Эхнатон все держит в руках. В конце концов, он же объявил себя воплощением бога. Теперь ему нужно было это доказать.

Под палящим солнцем мы пересекли громадный двор, очутились в глубокой тьме колоннады и, пройдя между украшавшими ее флагами, вышли в другой двор еще более грандиозных размеров — как поле для торжеств, с большим алтарем и праздничными жертвенными приношениями, разложенными на столах в центре двора. Здесь, расставленные тщательно выверенными рядами, ждали новые сотни людей. И в середине первого ряда стоял Мерира, окруженный своими придворными, членами семьи и друзьями. Он был в длинном белом одеянии с расшитым поясом, конец которого держал стоявший на коленях слуга. За спиной Мериры располагалась личная свита. Выстроившиеся в несколько рядов писцы держали наготове свитки и тростниковые перья — записывать объявления и речи. За ними стояли полицейские с дубинками. И над каждым человеком слуга держал навес, защищавший от жгучего солнца.

— Я слышал, что Мерира и Рамос друг друга не жалуют, — сказал я Пареннеферу.

— Ну, вы увидите, что Рамоса здесь нет. Для него это публичное оскорбление. Люди говорят, что Мериру возвысили, чтобы уравновесить широкое влияние Рамоса. Существуют ключевые сферы разногласий.

— Относительно чего?

— Контроль над финансами. Иностранная политика. А под этим скрывается другая борьба — за правление Великой державой в целом.

— Расскажите поподробнее.

— Не сейчас. Потом. Смотрите.

Паланкин Эхнатона остановился, его опустили на стойки у алтаря. Наступила полнейшая тишина. Казалось, утихомирились даже ласточки. Эхнатон и Меритатон поднялись к высокому алтарю. Фараон высоко вознес к солнцу наполненную чем-то чашу — можно было подумать, что светом, поскольку чеканный металл сверкал так, будто Эхнатон протягивал Атону чашу творения, чтобы тот отведал из нее. И все до единого последовали его примеру. Вверх потянулись тысячи и тысячи рук, чтобы получить дар света. Страна света, наш мир — свет.

— Света, света, света! — выкрикивали они.

Презираю эти крики, это глупое послушание; но меня поразило, насколько же умен Эхнатон. Он вывел бога на свет из темноты и тайны. Это была не какая-то таинственная фигура, скрытая в темном святилище и доступная лишь через посредство жрецов, но всеобъемлющий бог тепла и света, первичный огонь, без которого не смогла бы зародиться жизнь, мир, песни, зерно — ничто. Как и все остальные, я поднял руки, неохотно и, надеюсь, без этого идиотского выражения преданности, которое я с презрением наблюдал вокруг себя. Должен, однако, признаться, что во мне почти шевельнулась вера. Я увидел и почувствовал нечто отличное от того, во что меня учили верить на основании традиции. На мгновение я почувствовал, как будто тоже могу стать частью этой великой истории, этого безграничного чуда бога и слова, божественного существа, даровавшего нам жизнь.

Но я взял себя в руки. В конце концов, это великое существо, источник света и жизни, не нуждается в моем поклонении. И я видел более мрачные дела этого бога, не имеющие ничего общего с песнями, молитвами и стихами. И, рискну высказать еретическую мысль, он не нуждается и в поклонении всех этих людей, которые молитвенно подняли руки не потому, что верят в эту религию, а потому, что знают: чтобы выжить, надо делать это на виду у других. Нет. Существом, которому требовалось подобное поклонение, был странный человек, находившийся в самом центре этой церемонии, тот, кого я видел морщившимся от боли.

Некоторое время мы как безумцы стояли под слепящим светом полуденного солнца. В конце концов Эхнатон опустил чащу, и внезапно началось действо. Вперед выступили слуги с опахалами и навесами от солнца, а жрецы ввели быка, рога его были украшены разноцветными перьями, на шее висела цветочная гирлянда. Жрецы произнесли молитву, затем один из них вышел вперед с ножом. Спокойное животное даже не подозревало, что сейчас с ним произойдет. Сверкающий нож занесли высоко, а потом быстро опустили, пронзив крепкую белую шею быка, показав себя, по сути, мясниками. Фонтан алой крови хлынул на горячие камни и в чашу для жертвоприношений. Животное скорее встревожилось, чем поразилось. Затем, с ревом и жалобным вздохом, бык поскользнулся на собственной крови и опавших лепестках, дернулся и повалился замертво. Жрецы проворно приступили к работе. То, что несколько минут назад было живым существом, разделали на части и понесли на жертвенные столы. Кровь и цветы — лакомства богов. Я подумал о Тженри и его изуродованных останках.

Тут же заиграла музыка, появились танцовщицы. В своих накидках и льняных одеяниях они двигались взад-вперед, потрясая систрами и грудями, а группа слепых певцов и арфистов, предусмотрительно отвернувшись от Владыки, била по земле ладонями, поддерживая ритм. Незрячие лица этих людей — старых и лысых, со складками жира на уютных животиках — находились во власти музыки. Увы, на мой слух, эти достойные господа выли как стая старательных, но лишенных слуха псов.

Затем в сопровождении трех подчиненных и трех жрецов вперед вышел Мерира и медленно поднялся по ступенькам, где, все так же молитвенно воздев руки и блестя на солнце ожерельями, опустился на колени у ног Эхнатона. Тот наклонился и надел ему на шею еще одно ожерелье, более красивое и массивное, чем другие. Мерира оставался в этой позе, пока Эхнатон говорил.

— Я, Владыка Обеих Земель, жалую Распорядителю сокровищницы, Верховному жрецу Атона в храме Ахетатона золото на шею и на ноги за его повиновение Дому фараона. Я, живущий Правдою Владыка Обеих Земель, говорю: я делаю тебя, Мерира, Верховным жрецом Атона в храме Атона в Ахетатоне. И я говорю: мой слуга, слышащий Учение, сердце мое удовлетворено тобою, и ты насладишься дарами фараона в храме Атона.

Снова тишина. Ответное слово взял Мерира.

— Да живет, да здравствует, да благоденствует великий сын Атона. Да живет он вечно и вековечно! Да будут изобильны дары Атона, радуя сердце его, живого и великого Атона, повелителя жизненного пути, повелителя небес, повелителя земли, в храме Атона в Ахетатоне.