Чтение онлайн

Он подтянул штаны, заложил руки за спину, качнулся с пятки на мысок и звучным басом, чётко разделяя слова, прочёл:

Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее "Прежде".

Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня

до последней пуговицы в одежде

жизнь переделаем снова...

Тебе, революция,

освистанная,

осмеянная батареями,

тебе,

изъязвленная злословием штыков,

восторженно возношу

над руганью реемой

оды торжественное

"О"!

Тебе обывательское

– о, будь ты проклята трижды!
–

и моё,

поэтово

– о, четырежды славься, благословенная!

В зале захлопали и засвистели; кто-то крикнул:

– Маяковский, каким местом вы думаете, что вы - поэт революции?

– Местом, диаметрально противоположным тому, где зародился этот вопрос, - немедленно отозвался Маяковский.

– - Вы писали, что "среди грузинов я - грузин, среди русских я - русский", а среди дураков вы кто?
– не унимались в зале.

– А среди дураков я впервые, - отрезал Маяковский.

– Так вы полагаете, что мы все идиоты?

– Ну что вы! Почему все? Пока я вижу перед собой только одного, - под общий смех ответил Маяковский.

– Но ваши стихи мне непонятны!
– обиделся вопрошающий.

– Ничего, ваши дети их поймут!
– пробасил Маяковский.

– Нет, - закричал он, - и дети мои не поймут!

– А почему вы так убеждены, что ваши дети пойдут в вас? Может быть, у них мама умнее, и они будут похожи на неё, - задумчиво сказал Маяковский.

– Маяковский, вы хорошо одеты, но всё время подтягиваете штаны, - выкрикнула какая-то барышня.
– Это же неприлично.

– А приличнее будет, если они с меня совсем упадут?
– с самым серьёзным видом посмотрел на неё Маяковский. Зал взорвался хохотом, а Маяковский взял Малевича под руку и сказал:

– Пойдёмте, Казимир Северинович, найдём место потише, здесь нам не дадут поговорить.

– Слышал?
– Коля толкнул Ваню в бок.
– Пойдём и мы за ними, а то ничего не добьёмся.

***

Отыскать Малевича и Маяковского удалось в одной из разорённых гримёрных в служебной части театра. Маяковский, недовольно оглянувшись на Колю и Ваню, спросил:

– Что, тоже хотите стихи послушать или поспорить со мной пришли?

– Это мои протеже, Владимир Владимирович, я их привёл. Хотят в пьесе участвовать, - вступился за них Малевич.

– А, это другое дело! Да вы поставьте свои чашки на стол, - не бойтесь, не сопрём, - улыбнулся Маяковский.
– Значит, желаете роли получить? Студенты? От учёбы отлыниваете?

– Какая сейчас учёба...
– протянул Ваня.
– Я раньше на философском учился, а сейчас кому нужна философия.

– Если вы имеете в виду грызню старых фолиантов, то, кроме мышей, никому. Настоящая философия сейчас шагает по улицам и площадям, задавая тон революции, решительно сказал Маяковский.
– К чертям собачим выбросьте ваших Кантов и Гегелей, вооружитесь революционной идей, как маузером, и прокладывайте дорогу новому миру.

– Я ему об этом говорил, - вмешался Коля.
– Почти слово в слово.

– Но Кант и Гегель тоже писали о новом мире, - испугавшись своей дерзости, возразил Ваня.
– Как же их выбросить? Это классика.

– Откуда у вас такое рабское преклонение перед классикой?
– удивился Маяковский.
– Она была частью старого мирка почтенных профессоров и скучающей интеллигенции, а рабочему люду была недоступна:

Это что - корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазками хлопать?

Впервые в истории мы создаём культуру не для избранных, а для самых широких народных масс, - так чего же вы скисли? Революция - это творчество, это такой порыв, которого не знал прогнивший старый мир, а вы кукситесь.

– Не он один, сколько интеллигентов отшатнулось от революции, - сказал Малевич.
– Пока её не было, ждали революцию как обновления, а когда пришла, в ужасе кричат: "Она не такая, как мы хотели, она неправильная, прекратите сейчас же!".

– Вот, вот, я в "Мистерии" такого типчика вывел: он тоже вроде за революцию, но за гладенькую и чистенькую, без грязи, без крови, без голода, - кивнул Маяковский.
– Такие переживали за народ в романах Льва Толстого и поэмах Некрасова, а когда этот народ вырвался из своих фабрик и деревень и взял власть, возопили: "Это хамы, варвары, они нам всё разрушат! Загнать их назад, не пускать, не позволять!".

– А вы знаете, Александр Блок замечательно сказал об этом, дай бог памяти, - Малевич потёр лоб: - "Почему дырявят древний собор? Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.

Что же вы думали? Что революция - идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ - паинька? Что сотни людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить во время революции то, что плохо лежит? И, наконец, что бескровно и безболезненно разрешится вековая распря между "черной" и "белой" костью, между "образованными" и "необразованными", между интеллигенцией и народом?

Как аукнется - так и откликнется. Если считаете всех жуликами, то одни жулики к вам и придут. На глазах - сотни жуликов, а за глазами - миллионы людей, пока непросвещённых, пока тёмных. Но в них ещё спят творческие силы; они могут в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша усталая, несвежая и книжная литература... Бороться с ужасами может лишь дух. А дух есть музыка. Всем телом, всем сердцем, всем сознанием - слушайте революцию!".

А ведь у него у самого, у Блока, усадьбу сожгли, но не обиделся, не озлобился, понял и принял революцию.

–  Его поэма "Двенадцать" - лучшее, что написано о революции, - вставил Коля.
– "Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови, - Господи, благослови!"

– А мои стихи вы, стало быть, лучшими не считаете?
– прищурился Маяковский.

– Ваши я плохо знаю, - признался Коля.

– За честность хвалю!
– рассмеялся Маяковский.
– А вы ели что-нибудь сегодня? Нет, конечно. Возьмите-ка это, - он вытащил из кармана завёрнутые в тряпицу куски хлеба и протянул Коле и Ване.
– И не спорить! Считайте, что вы приняты в нашу пьесу, это ваш паёк. Артистов надо кормить, чтобы они не падали в голодный обморок на сцене.