Неизменный
Шрифт:
— Д-десять.
Роман ткнул подбородком в сторону Аттикуса.
— Он прав, на счёт того, что ты хороша в своем деле, да?
Я пожала плечами. Его вопрос походил на ловушку.
Роман не нуждался в лучшем ответе.
— Что ты у него украла?
Мои руки дрожали от страха, и я начал потеть. Я не могла ему показать. Я, конечно, не могла сказать ему — и не только потому, что нервничала. Это, должно быть, плохо бы закончилось для меня
— Покажи ему, Каро, — потребовал отец издалека.
Шестеро мужчин, возвышавшихся надо мной, уставились на отца из-за того, что он заговорил без разрешения. Теперь я боялась за него.
Просто чтобы привлечь их внимание, я подняла руки, которые были прикрыты рукавами моей толстовки. Мужчины снова повернулись ко мне. Аттикус крепче сжал мою шею. Дрожащими пальцами я вытащила его бумажник.
Аттикус выхватил его у меня, быстро проверяя, есть ли в нем деньги.
— Здесь была стодолларовая купюра, Каро.
От ярости он тяжело сглотнул. Я играла в рискованную игру. И я проигрывала.
Но прежде чем я успела отдать деньги, заговорил Александр.
— Ты хочешь сказать, что она увела твой бумажник прямо у тебя из-под носа? И теперь, стоя перед нами, она продолжает тебя грабить?
Аттикус ничего не ответил. Но яростный взгляд говорил все за него.
— Девочка, — засмеялся Александр, — откуда у тебя столько смелости?
Я быстро покачал головой.
— Это… это не смелость.
Александр продолжал пристально смотреть на меня. Все они смотрели. С выражениями, которые я прочесть не могла. Я чувствовала себя экзотическим животным в зоопарке, запертым, выставленным на всеобщее обозрение, в ожидании выступления.
— А что ты собиралась делать с деньгами? — осторожно спросил Роман.
— Купить шоколадки, — солгала я. — И ещё я хочу новую куклу.
Понятия не имела почему, но всё люди считали, что девочки моего возраста хотят именно этого.
Аттикус издал возмущенный звук.
— Отдай их. Игра окончена, Каро. Ты хорошо повеселилась, но теперь тебя поймали.
Только Роман поднял руку, чтобы остановить меня.
— Девочка заработала эти деньги.
Мы с Аттикусом ошеломленно молчали. Что?
— Нет, — возразил Аттикус, придя в себя. — Это мои деньги.
— И ты потерял их из-за ребенка. Это твоя вина, а не её. Пусть это послужит тебе уроком, Аттикус. Ты хочешь быть вором, но тебя обвела вокруг пальца карманница.
Я почувствовала, как поражение Аттикуса пронзило его тело. Если он не ненавидел меня раньше, то наверняка возненавидел сейчас. И он определенно убьет меня.
— А теперь возвращайся к работе, — приказал Дмитрий. — После сегодняшнего вечера тебе ещё больше понадобится твоя зарплата.
Аттикус судорожно сглотнул — вероятно, от гордости, которая отказывалась смываться, и обернулся. Но не успел он сделать и двух шагов, как Роман окликнул его.
— И не вздумай поднимать руку на эту девочку. Мы не причиняем вреда детям, Аттикус. Это понятно?
Я повернулась ровно настолько, чтобы увидеть, как Аттикус сдержанно кивнул.
— Понятно, — сказал он. А потом вернулся к своему столику.
По какой-то идиотской причине я чувствовала себя более уязвимой теперь, когда Аттикуса не было со мной. Конечно, он хотел выпотрошить меня. Но он также был буфером между мной и паханом. Теперь перед ними стояла только я, и я понятия не имела, почему они до сих пор не отпустили меня.
— С-спасибо, — сказала я им, решив, что именно этого они и ждут.
— Что ты на самом деле взяла? — спросил Роман. Мое сердце набрало скорость, бешено колотясь в груди. Он смотрел на меня с кристальной ясностью, как будто видел меня насквозь, как будто видел каждую мысль в моей голове и каждое невысказанное слово, таящееся у меня на языке.
Правда сидела там, ожидая признания. Конечно, я скажу ему правду. Лгать Роману Волкову было самой глупой вещью, которую я могла сделать.
Это было самоубийство.
Скорее всего, он вытащит пистолет и пристрелит меня прямо здесь, на глазах у своих людей. Перед моим отцом.
И всё же я не могла заставить себя сказать ему то, что он хотел услышать. Мне это сошло с рук. Бумажник Аттикуса был отвлекающим маневром, и это сработало.
Я не собиралась отказываться от цепи Сойера.
Я это заслужила.
— Его деньги, — произнесла я с уверенностью, которой не чувствовала.
Роман угрожающе шагнул вперед, пугая меня своим телом. Он излучал силу. Жестокое намерение вибрировало в нем, как нечто осязаемое в воздухе. Этот человек был не просто опасен, он был самим злом. У него была власть прикончить меня. И Сойера. И моего отца. Он был воплощением всех плохих парней, и он знал, что я говорю неправду.
— Не лги мне.
Мой подбородок дерзко вздернулся, и ложь, скрывающаяся внутри меня, превратилась в дикое существо, защищающее правду. Оно рыскало взад и вперед внутри меня, обнажая острые как бритва зубы, с которых капал яд.
— Вы босс моего отца, — сказал я ему. — Я бы никогда вам не солгала, — я повернулась к отцу, бросив на него испуганный взгляд. Мои глаза умоляли его помочь мне.
Когда я снова посмотрела на Романа, его проницательные глаза сузились.
— Твой отец работает на меня, но ты знаешь кто я на самом деле?
Я опустила глаза, изображая уважение, и засунула руки в карманы. Мои пальцы коснулись цепочки, но выражение лица осталось прежним.
— В-вы — пахан.
— Верно, — подтвердил он мягко, мягче, чем я когда-либо слышала от него раньше. Он хотел, чтобы я доверяла ему, ослабила бдительность. — Я пахан. А это значит, что я — высшая власть. Я владею всеми людьми на этом складе. Я владею твоим отцом. И самое главное, ты принадлежишь мне. Я дам тебе ещё один шанс сказать мне правду, дитя. Скажи мне, что ты взяла у Аттикуса, и ты будешь свободна, без последствий. Соври мне ещё раз, и я сломаю твоему отцу обе руки. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы я сломал руки твоему отцу?
Я всхлипнула, и это было по-настоящему. Качая головой взад-вперед, я шмыгнула носом:
— Пожалуйста, не трогайте моего папу.
Его голос оставался холодным, полностью лишенным эмоций.
— Тогда скажи мне, что ты на самом деле взяла у Аттикуса.
Мои легкие дрожали, когда я пыталась выровнять дыхание. Правда толкалась у меня во рту, требуя, чтобы я ее выплеснула.
Я не сомневалась, что Роман выполнит свою угрозу. Борис подошел к отцу и положил ему на плечо тяжелую руку.