Чтение онлайн

14 июля 1941 года в шесть часов утра на стенах были расклеены следующие объявления: все евреи, находящиеся в городе Утяна, должны до двенадцати часов удалиться из города, кого найдут после этого времени, того расстреляют. Ходить надо по лесу, в двух верстах от города по направлению дороги, которая ведет к городу Малат. Но в семь часов вооруженные литовцы гнали из домов и тоже арестовывали много евреев. Началась ужасная тревога. Евреи хотели скорее убежать в лес. Все выглядело ужасно. Поселения из нескольких тысяч евреев [336] вынуждены были в течение часа оставить свои насиженные места, где они провели всю свою жизнь, с маленькими узелками пуститься в лес, не зная, что их там ждет недоброе.

Возле леса стояла литовская полиция с немцами и контролировала узелки. Они забирали деньги, золото, серебро и все ценные вещи. Лес был охраняем. Далеко отходить было строго воспрещено. Разложить огонь тоже не дозволялось. Немного холодной воды можно было принести в сопровождении постового. Им говорили, что их продержат только три дня и за это время в городе будут огораживать гетто для евреев. Верили, что так оно и будет, но прошло больше трех дней. Положение в лесу становится все хуже и хуже: болезни увеличиваются, медицинской помощи никакой. Все находящиеся в синагогах и большой тюрьме расстреляны [337] . Часть заложников приводят в лес, чтобы этим доказать, что больше евреев убивать не будут. Все мечтали, что их наконец впустят в гетто. 1 августа 1941 года в лес пришла полиция и регистрировала всех мужчин и женщин от семнадцати до шестидесяти лет. Думали, что это на работу. Я тоже регистрировался. После этого меня и еще десять евреев забрали на работу, а остальные остались в лесу. Нас привели на работу, мы почистили разрушенный дом и работали очень поздно. Перед вечером мимо нас повели группу евреев из лесу в количестве четыреста-пятьсот человек. Среди них молодого утянского раввина Нахмана Гиршовича и Зурата с обоими сыновьями. Вели их по направлению к тюрьме. Мы думали, что и нас поведут туда же, но отвели обратно в лес. В лесу мы нашли всех мужчин готовыми к отходу в город. Но в последний момент пришел полицейский и остальной полиции что-то шепнул. После этого всех распустили и приказали идти обратно в лес. Так прошла еще неделя. Русские по секрету рассказали, что отведенную группу расстреляли.

Но не верили этим слухам и в лесу не распространяли – это очень повлияло бы на женщин, мужья которых были уведены. В четверг 7 августа на рассвете нас всех погнали на работу. Ничего особенного мы не заметили, так же, как и всегда. Я поцеловался с отцом и матерью, будучи уверен, что после работы вернусь обратно. К сожалению, это было в последний раз. Больше я не видел добродушных, глубоких глаз моего отца, не коснулся больше дрожащих рук моей матери. Я с ними простился навеки [338] . Нам сказали, что ведут на работу. Было нас триста человек, и водили нас трое постовых. Привели нас в тюрьму, тщательно обыскали, всех забрали и оставили ждать начальника. Во дворе еще были приведенные евреи из Лелига, Малата, Аникшта и из других местечек, принадлежавших утянскому округу. С ними нам было запрещено разговаривать. В полдень пришел немец из гестапо.

Нас всех расставили по четыре в ряд. Зашел начальник тюрьмы и велел раздеть верхнюю одежду, кто носил, поясняя: теперь пойдете немного поработать. Мы вышли из тюрьмы. Перед нами показалась следующая картина: группа еврейских женщин стояла по четыре в ряд, и с двух сторон стояли вооруженные шпалеры литовцев. Нас начали водить, и как только отдалились от города, нас стали сильно избивать и гнать. Так нас гнали некоторое расстояние. Кто в дороге падал, того тут же застрелили, а остальных продолжали гнать и избивать. Мы просили смерти, не будучи в состоянии больше терпеть.

Вдруг они приказали мужчинам лечь лицом к земле, а женщинам пойти дальше. Мы услыхали оружейные выстрелы и крики женщин. Когда закончили с женщинами – продолжалось приблизительно минут двадцать, – велели пойти мужчинам дальше. И опять те же явления: стрельба, крики и снова тишина. Тогда пришла моя очередь. Мы все были молодые, крепкие мужчины, и мы сговорились втихомолку защищаться, насколько будет возможно. Место резни представляло собой следующую картину: холмик, окруженный с трех сторон лесом, а внизу тянется болотистый ландшафт, заросший густой травой, низкими деревьями и кустами. На холмике вырыты ямы три-четыре метра глубины и до десяти метров длины. Недалеко от ям стоит литовец, одет в военном и покрыт специальной маской-пугалом. В руках он держит длинную нагайку, которой ударяет каждого, чтобы скорее прыгал в яму. В стороне от ям, налево от нас стоит немец с небольшим пулеметом, без верхней одежды, точно мясник на работе, и стреляет в евреев, которые ближе подходят к яме. Недалеко стояли некоторые немцы и литовцы, среди них бургмейстер и другие, фамилии которых мне были незнакомы. Немец с пулеметом велел нам приблизиться к яме. Мы кинулись на него, я схватил его за ноги, и он упал. Как град на нас посыпались пули со всех сторон.

Я слышал стоны моих остальных трех товарищей, которые были убиты возле меня. Притворяясь мертвым, я скатился с холмика. Благодаря высокой траве и трясине, ползая на животе, удалось добраться до ямы с водой, несколько сот метров от места казни. Я лежал целый день в воде и дышал посредством соломенной трубки до ночи. За это время я слышал, как приводили новые группы и их расстреливали [339] . Полил сильный дождь, и стало очень темно. Я был почти замерзший и решил вылезти из ямы. Ходьбой я немного согрелся и удрал в лес. Там уже никого не нашел. Не зная, куда идти, направился по дороге к Ковно. Недель шесть блуждал по лесам раздетый и голодный, пока пришел в Ковно в лагерь. Там еще нашел евреев, и опять началась жизнь в мучениях, нужде и страхе. И настал 1944 год. Красная Армия приблизилась к границам Литвы. Мы верили, что она нас освободит, и надежда нас не разочаровала.

Весною я удрал из лагеря и, валяясь в различных местах, дождался освобождения.

[340]

Дорогой товарищ Эренбург!

Ваше письмо от 17 февраля получил и сейчас же отвечаю. Прошу извинения, что не пишу по-русски, очень тяжело. Двадцать лет жил в Польше…

Товарищ Эренбург! Вы мне задали очень трудную задачу. Очень трудно Вам описать, что мы пережили во время немецко-литовской оккупации, нервы у меня слабые, чтобы все описать. Сколько бы мне ни писать, не все опишу, что я увидел своими глазами. Решил Вам не писать. Надеюсь, что мне удастся приехать в Москву, тогда все передам лично. Тов. Эренбург, Вам, вероятно, известно, что к концу 1943 года немного евреев вывезли в Эстонию. Сейчас я был в Вильно и лично говорил с еврейской девушкой, которая спаслась от ужасного эстонского погрома. Везли на пароходах и говорили, что везут в Восточную Пруссию, но это была ложь. Живыми бросали в море, часть евреев сожгли живьем, а остальных расстреляли. Таким образом, они ликвидировали евреев в Эстонии. Оттуда спаслось всего сорок человек. Они спаслись таким образом: они рыли туннель в сорок метров руками. Землю они держали под нарами, где спали.

Товарищ Эренбург! 9 октября 1944 года исполнилось три года погрома в Свенцянах [341] . Братская могила находится в четырнадцати километрах от Свенцян. Мы, несколько евреев, собрались у этой могилы. Длина могилы пятьсот метров, ширина – семь метров. Как только немцы вошли в Свенцяны, в первый же день они расстреляли сорок человек. Расстрелами занимались литовские белые партизаны, потому что немцы еще не знали, кто из евреев был коммунистом.

30 июля 1941 года они расстреляли еще сто человек, среди них известный доктор Коварский, его долго мучили, его держали за ноги и голову, опустили в болото, потом его расстреляли.

После погрома нам не разрешили ходить по тротуарам, заставили носить желтый знак на груди, руками убирать уборные. Немцы, бывало, сядут на повозку и заставят евреев их везти. Меня лично заставили двадцать раз ложиться и вставать, потому что я шел по тротуару. 27 сентября 1941 года всех евреев из Свенцян и окрестностей собрали в лагерь, находившийся в двух километрах от городка Новые Свенцяны [342] . Мы были без воды, без пищи, не было места, куда лечь, где стоять, убивали на каждом шагу. Однажды товарищ Мурашкин, парикмахер из Свенцян, выступил с речью к евреям, предсказал, что всех убьют и чтобы приготовились к самозащите, а литовцам он сказал, что сегодня они нас убивают, но будет время, когда и их убьют, когда придет Красная Армия; тогда его замучили до смерти.

Плач матерей и детей Вы должны были услышать в Москве, и 9 октября 1941 года всех повели к яме, каждых тридцать-сорок человек раздевали догола и расстреляли, некоторых бросили живыми в яму, детей взяли за ножки и головки и разбивали о камни, за два дня они убили семь тысяч евреев [343] .

В местечке Ионишки они запрягли одного еврея в подводу. Много немцев и литовцев сели на подводу и заставили еврея таскать подводу, пока они его кнутами убили.

В поместье «Лубаны» семнадцать евреев пилили пилой, каждого в отдельности на три части. В местечке Дукнин военнопленных привязывали колючей проволокой к вагонам так, что колени касались шпал, затем пускали поезд полным ходом и, таким образом, замучили военнопленных. В Новых Свенцянах один литвин вел военнопленного на цепи, как собаку.

На сегодня хватит. В следующем письме напишу обо всем, что просится [344] .

[345]

Лежу и не сплю. Вдруг слышу – стучат. Смотрю на часы – два часа ночи. «Откройте, полиция». Открываю дверь. Входят двое полицейских. Меня арестовывают и отводят в полицию. В полиции заявляют, что отсылают меня в Ригу. Меня отвели в тюрьму, где я нашел еще восемь товарищей. Недалеко от имения Коцюнишки [346] нас выгружают и гонят пешком: «Быстрей, быстрей, еще быстрей». Мы отстаем. Нас бьют по головам.