Чтение онлайн

Муссолини также сказал мне, что он много раздумывал над идеей Евроафрики. Она может осуществиться только благодаря реорганизации старого континента и всеобщему желанию стать выше эгоистических и ограниченных национализмов. В противном случае, несмотря на общую культуру, европейские народы не выживут. Эра братоубийственных войн должна остаться в прошлом. Необходимо объединиться, иначе мы погибнем.

В октябре 1943 года на I конгрессе республиканско-фашистской партии дуче произнес речь в этом духе. Итак, я могу констатировать, что неофашизм — так отличавшийся от «королевского» фашизма — не был, вопреки утверждениям некоторых историков, изобретением Гитлера. С момента своего ареста 25 июля у дуче было много времени на раздумья на Понце, Маддалене или же в «Кампо Императоре». Я вспоминаю его слова: «Мы не осознаем себя итальянцами, так как мы европейцы, но мы осознаем себя европейцами настолько, насколько мы являемся настоящими итальянцами».

В понедельник 13 сентября 1943 года после полудня Эдда Чиано просила отца, чтобы он принял ее мужа, который предавал его до, во время и после заседания Великого фашистского совета. [186]

Госпожа Чиано утверждала, что это «трагическое недоразумение», которое Галеаццо может объяснить. Он лишь действовал неосторожно и так далее. Донна Ракела решительно отказалась принимать зятя, которого ненавидела; вместе с ним — по ее словам — «несчастье пришло в дом». Дуче уступил мольбам дочери. Он принял Чиано, но изъявил желание, чтобы я присутствовал при этом разговоре.

Я опасался, чтобы донна Ракела не ворвалась в комнату, давая выход своей ненависти. Встреча была непродолжительной. Чиано передал дуче поздравления и пожелания, пытался оправдаться. Его фигура была такой жалкой, что я чувствовал себя неловко. Муссолини говорил сухим тоном, и разговор закончился очень быстро. Я сопроводил Чиано, все еще опасаясь вторжения госпожи Муссолини; дуче также вышел. Он мне сказал, что его долгом является отдать под суд тех руководителей, которые так подло предали его.

— В таком случае, дуче, отдадите ли вы под суд человека, минуту назад вышедшего отсюда?

— К сожалению, это неизбежно — ответил он серьезно, — и я не сомневаюсь в результате процесса. Независимо от того, чего бы мне это не стоило и какой бы великой не была скорбь Эдды, я должен поступить именно так. Скорцо обвинил меня во время той мрачной ночи, и главное обвинение — в том, что я оказался слабым тираном. Он осмелился сказать мне во время того несчастного Великого совета: «Вы человек, в отношении которого было проявлено больше всего неповиновения в этом столетии!» Это сказал мне он, Скорцо!

Мы прибыли в ставку фюрера 15 сентября после полудня. Гитлер, ожидавший дуче на аэродроме, оказал ему сердечный прием. Будущая Итальянская Социальная Республика не имела иного фундамента, кроме дружбы этих двух людей, а также преданности нескольких десятков тысяч сторонников. Коммунизм угрожал Италии еще сильнее, чем в 1921 году, так как на этот раз он выступал в качестве союзника великих демократий.

Гитлер потребовал от меня подробного отчета об экспедиции. Мое выступление продолжалось два часа. Мне тогда еще не было известно, что случилось с планерами № 1 и 2, а также с капотировавшими во время взлета в Пратика ди Маре. Я думал, что мы потеряли четыре машины. По моим предположениям, я так и сказал Гитлеру, по всей вероятности, 30 процентов участников операции погибло. Немецкое радио передало это число. Позже некоторые обвиняли меня в том, что я «завысил потери, чтобы подчеркнуть опасность мероприятия». Через две недели нам с Радлом представилась возможность выступать в течение часа по радио, и мы сообщили, что действительные потери ограничились только десятью ранеными.

На следующий день, 16 сентября, меня долго расспрашивал об операции прибывший специальным поездом Герман Геринг. Он вручил мне «Золотой значок Люфтваффе»; при этом сделал едкое замечание, что я взял на себя серьезную ответственность, сопровождая дуче в самолете Герлаха. Однако он добавил, что ему понятно, что, выполняя приказ фюрера, мне необходимо было разделить риск с дуче. Я воспользовался случаем и попросил маршала Третьего рейха наградить Рыцарскими крестами капитана Герлаха и лейтенанта Майера-Венера. Оба мои предложения были утверждены Гитлером, которого я уже накануне просил наградить Радла (ему было присвоено воинское звание хауптштурмфюрера) и моих добровольцев. [187]

Немного позже я подробно повторил свой отчет об операции, по крайней мере, дюжине генералов из ставки. Геринг и Йодль сидели в первом ряду. Если кто-то ожидал отчета в стиле «настоящего штабника», несомненно, он был разочарован. Я описал события простым языком, как мы их пережили, с нашими надеждами, ошибками, но также и с волей в достижении успеха.

На следующий день после встречи командир охраны «Волчьего логова» полковник Штреве [188] рассказал мне о своих опасениях, спрашивая, насколько хорошо, по-моему мнению, подготовлена ставка к отражению вражеской атаки.

Я ответил ему тогда: «Бесспорно, ставка отлично замаскирована и доступ к ней хорошо охраняется. Однако, тем не менее, атака неприятеля возможна. Но ставки могут подвергаться нападениям точно так же, как и любой военный объект».

Я участвовал в «чаепитии в полночь». Окруженный двумя секретаршами, Иоанной Вольф и Гертрудой Юнге, Гитлер пил чай из стакана в серебряной оправе. В этот вечер он прежде всего беседовал с представителем Риббентропа послом Вальтером Хевелом.

— Запомните, Скорцени, — сказал Гитлер, — что всякий раз, когда вы будете в ставке, вы приглашены на «чаепитие в полночь». Я буду счастлив видеть вас чаще.

Я поблагодарил фюрера, но воздержался от участия в этих «чаепитиях в полночь», нередко длившихся до трех или четырех часов утра. Здесь многие сделали себе карьеру благодаря лести и интригам, если им удавалось обратить на себя внимание всегда присутствующего рейхслейтера Мартина Бормана. [189]

В опубликованных после войны «Hitlers Tischgespr"ache im F"uhrerhauptquartier 1941–1942» [190] якобы были воспроизведены беседы, происходившие на некоторых «чаепитиях».

Без ведома Гитлера два сотрудника Бормана, доктор Гейнрих Пикерт и доктор Гейнрих Хейм, должны были запоминать слова вождя. Доктор Хейм объяснил, что он диктовал фразы по памяти, после записи лишь нескольких слов, незаметно сделанных им на бумаге, которая лежала у него на коленях. Борман вносил коррективы в представляемую ему версию, — в любом случае, без ведома фюрера, — а издатели переделали без авторизации текст «Hitlers Tischgespr"ache…», которые, конечно же, не были предназначены для публикации. Поэтому к оценке этих документов надо подходить очень осторожно.

Сегодня мне кажется, что я был не прав, не участвуя по мере возможности в этих «чаепитиях в полночь». У меня была бы возможность открыть глаза фюреру на действительность, которой он не знал. Часто говорят, что при Гитлере нельзя было высказывать мнения, противоречащего его собственному. Это неправда. Он охотно обсуждал любую проблему, если его собеседник был хорошо проинформирован о ней и предлагал разумные решения. Упадок физических сил Гитлера под влиянием «лечения», назначенного грозным шарлатаном, доктором Морелем, пользовавшимся поддержкой Бормана, начал явственно проявляться с осени 1943 года.