Чтение онлайн

В голове проскальзывали обрывки фраз, возникали строки "Земля - родная моя", "вновь - волнует кровь". Но это было банально и уже встречалось. Надо, чтобы получилось что-то свое, пережитое, оригинальное. Он достал чистый лист бумаги, карандаш, закурил и прикрыл ладонью глаза. Мысль пришла почти сразу, и даже не мысль, а какое-то настроение, ощущение какой-то певучей грусти. Он уже знал, что напишет, требовалось только подобрать рифму. Но и рифма возникла как-то помимо его воли, сама собой. Минут через двадцать стихи были готовы. Альфред встал, открыл форточку и с наслаждением потянулся.

Было еще де поздно, раньше в это время он бродил по городу. Где бы он был сегодня? На стрелке Васильевского острова? Од представил себе легкий, воздушный портик Биржи, ростральные колонны над темной Невой, тихий плеск воли о гранитную набережную, огни фонарей, отражающиеся в воде.

"Все-таки хорошо! Очень хорошо!" - улыбаясь, подумал од и взял со стола лист. Стихи показались ему чужими и слишком уж жалостливыми.

У меня душа болит, как рана,

Излечить способна только ты.

В ленинградских сумрачных туманах

Заблудились светлые мечты.

Без тебя, как прежде одинокий,

Буду жить над грустною Невой.

Я люблю простор ее широкий

И тебя, незримый спутник мой.

С минуту Альфред стоял не двигаясь, будто вслушиваясь в самого себя. Недоумевающе пожал плечами, скомкал бумагу и бросил ее в угол.

– К черту!
– громко оказал он.
– До чего же измельчал род человеческий, а? К черту душевные раны, я жить хочу! Меланхолию к черту, повторял он, надевая пальто.

Нарушив свой распорядок, Альфред в двенадцатом часу ночи ушел в город.

13

Игорь обдумывал, с чего начать разговор. Шагал крупно. Настя едва поспевала за ним, искоса, отчужденно поглядывала на него. По улице Карла Маркса они дошли до Разгуляя. Настя спросила сухо:

– Куда мы летим так? Мне жарко.

– И мне... Я не тороплюсь.

– Ты хочешь сказать что-то?

– Я?
– Он удивился ее догадливости.
– Хочу, но откуда ты знаешь?

– Это же видно. Ну, слушаю.

– Пройдем туда, на аллею.

В сквере было пустынно. Под тяжестью снега поникли кусты. Холодным блеском искрились на сугробах молодые снежинки. Колокольня Елоховской церкви, облитая молочным светом луны, резко проступала на фоне иссиня-черного неба. Мрачно зияли провалы звонниц.

У Насти из-под платка выбились на лоб кудряшки, будто седые от белой изморози.

– Ты что это, завилась?
– удивился Игорь.
– Вот это номер! А я и внимания не обратил! Вижу, изменилось что-то в тебе, а что - не пойму.

– Ты и платье не заметил, - с горечью сказала она.

– Какое платье?

– На мне, новое.

– Ну? Купила?

Насте многое хотелось рассказать ему. Как ждала от него писем и мучилась, не получая их, как работала это время кондуктором в трамвае, чтобы купить новое платье, как отмечала на календаре дни, оставшиеся до его возвращения. Но Игорь был чужой, равнодушный.

– Что-то произошло у тебя?
– спросила она.

– Произошло.

Злая решимость в его голосе заставила девушку болезненно сжаться. Омертвели, стали непослушными губы. Произнесла почти шепотом:

– Что же?

Игорь, отвернувшись, сказал глухо:

– Я люблю Ольгу.

– Ты... Ты видел ее?

– Не только видел, каждый вечер ходил к ней, каждую ночь.
– Игорь торопился сразу высказать все.
– Ходил совсем, понимаешь? Ну, мы...

– Молчи!
– крикнула Настя.
– Не надо!

– Ну, молчу. Я знаю, тебе неприятно это. Но "ведь мы останемся друзьями. В кино вместе...

Услышав скрип снега, Игорь повернулся и осекся на полуслове. Настя, покачиваясь, уходила от него, низко опустив голову и как-то странно растопырив руки. Он бросился к ней, схватил за локоть.

– Подожди! Куда ты? Домой? Она не ответила.

– Я провожу, ладно?

– Уйди!
– не поднимая головы, попросила Настя.
– Не трогай меня.

Игорь остался один. Вытащил из пачки папиросу. Разыскивая в кармане спички, смотрел, как девушка переходит улицу. Двигалась она медленно, не глядя по сторонам. Мимо проносились машины, но она будто не видела их, не обращала внимания. И от этого ее равнодушия к опасности Игорю сделалось страшно. Он напряженно следил за ней и почувствовал облегчение только тогда, когда Настя оказалась на тротуаре.

14

Сорвалась с крыши тяжелая сосулька, хрусталем сверкнула на солнце, со звоном разбилась о камень. Возле порога казармы натекла маленькая лужица. "Кап-кап, кап-кап", - падали в нее светлые шарики капели. Виктор, щурясь от яркого света, посмотрел вокруг. Совсем весна на дворе. Рыхлый снег осел, потемнел. Тропинка, раньше утопавшая в сугробах, теперь оказалась выше их, черной лентой тянулась от казармы к клубу. Весело чирикали воробьи на карнизе, прыгали, суетились. От их оживленной возни радостней становилось на душе. Лето чувствуют, жулики.

Сегодня воскресенье, Дьяконский получил увольнительную. Решил сходить в город, побродить по улицам, посмотреть на людей. Шагал веселый, тихонько насвистывая, думал о Василисе: вот бы привезти ее сюда, показать казематы, крепостные стены, подняться на полукруглую башню. Прямо у подножия башни крутой обрыв к реке. Там, совсем рядом, Германия, вернее - Польша. Но теперь там немцы, на берегу - германские патрули.

– Дьяконский!

По тропинке быстро шагал лейтенант Бесстужев, застегивая шинель. Полы ее бились по голенищам сапог, начищенных до светлого сияния.

– В город? Пойдемте вместе.

Бесстужев за эту зиму осунулся, постарел, почти бесследно сошел со щек румянец. Виктор слышал - у взводного какие-то неполадки. Будто бы жениться хотел, а ему не разрешают. По вечерам в казарме лейтенанта не увидишь. Грозился обыграть в шахматы, да все не выберет времени.

– Слушайте, Дьяконский, вы не забыли наш разговор в ленинской комнате?

– О "Капитанской дочке"?
– нахмурился Виктор.

– Я еще раз перечитал книжку. Но дело не в этом. Теперь я помню эпиграф к первой главе: