Чтение онлайн

– Тогда не читай книги, а долби свою математику.

– Не могу. Мне вот предлагали: вступай в партию. А я не стал. Просто так, чтобы билет носить, вступать не хочу. Разберусь во всем, найду правду, тогда решу. Вступлю, если поверю в идею весь без остатка, и сердцем и головой.

– А если нет?

– Буду думать, искать.

– А чего искать? Надо, чтобы все люди были равны и всем жилось хорошо. Вот и правда.

– Слишком общо, Игорь. Это извечные идеи. Ты же знаешь, что еще Иисус Христос их проповедовал. Христианство потому и завладело умами на много столетий, что счастье и равенство обещало. Потом опошлили это учение, заставили служить корыстным целям.

– Тоже высказался. Христианство - это дым, мечта, рай на том свете. А наше учение на фактах стоит, на экономической основе. В нашей программе все ясно: и чего надо добиваться, и как добиваться.

– Счастье - его беречь надо, оно хрупкое, тонкое. Люди дерутся из-за него и не замечают, как топчут, ломают в азарте это самое счастье: и свое, и чужое.

– Что же ты предлагаешь?

– Не знаю я... Убедить бы людей и за границей, и наших. Жизнь человека коротка, надо, чтобы проходила она спокойно. Пусть люди отбросят жадность, корыстолюбие, злобу, будут добры и терпимы. Ведь земля велика, все могут жить в достатке.

– Ну, убеди, - насмешливо отозвался Игорь.
– Гитлера убеди, Круппа, Рокфеллера.

– Нужно убедить, - тихо и горячо произнес Альфред, прижимая к пухлой груди руки.
– Нужно, Игорь. Иначе не будет конца жестокости, войнам.

– Неправда!
– рывком сел Игорь.
– На жестокость - жестокость, на силу - силу. Не ты первый убеждать собрался. Пробовали и без тебя, да не вышло. Мы по-другому будем: кто не гнется - сломаем.

– Это кто - мы?

– Ну...
– Булгаков смешался.
– Мы вообще, комсомольцы, народ.

– Ты пойми, я же добра хочу.

– А я - зла? Мне тоже хочется, чтобы люди одевались красиво, музыку слушали, каждый день шоколад ели и работали по четыре часа. И чтобы на всей земле так. Захотел: поехал в Африку, древний Карфаген изучать. А там никаких колоний, все живут в свое удовольствие. И чтобы везде один язык был. Тогда совсем здорово.

– Вот, - вздохнул Альфред.
– Цель у нас с тобой одна, а пути разные.

– Ничего, до третьей своей категории доберешься и путь найдешь. Совет дать?

– Ну?

– Мужчина ты здоровый, ноги и руки у тебя - во! Ешь много, двигаешься мало. Съездил бы в колхоз, повкалывал бы там. Мускулатуру набьешь, на людей посмотришь. Ты же, кроме Москвы да Крыма, не был нигде.

– А ты?

– Я хоть знаю, на чем хлеб растет.

– Это и мне известно.

– Ну, а манная крупа на чем?

– Гм!
– Альфред почесал за ухом.
– Раньше говорили, что с неба сыплется, - попробовал отшутиться он.

– С неба, тоже знаток, - презрительно скривился Игорь.
– Мак видел? Черные зернышки в коробочке?

– Видел на даче.

– Вот и манная крупа так растет, только коробочки побольше да дырки покрупней.

– Правду говоришь?

– А ты энциклопедию посмотри.

– Обязательно, - сказал Альфред.

– Эх, разве вы живые люди тут, в городе? Одушевленные приборы, вот вы кто, - сердито ворчал Игорь, зашнуровывая ботинки.
– Плесенью тут обрастешь с вами. Пойду хоть понюхаю, как свежий снег пахнет.

* * *

И вот сдан, наконец, последний зачет. Игорь съездил в институт, простился с ребятами. Потом до самого вечера ходил с Настей по магазинам, покупал пуговицы, крупу, шапку для Славки - все, что просила в письме мама. Для отца - охотничий нож. Людмилке - цветные карандаши.

Настя оставалась на каникулы в Москве - не имела денег на билет. Игорю неловко было перед ней, старался поменьше говорить об Одуеве.

Уложив покупки в чемодан, долго сидели в комнате, не зажигая света. На батарее сушились Настины ботинки. Девушка, прижавшись лбом к стеклу, следила за снежинками, косо летевшими по ветру. Сказала негромко:

– У нас по пруду ребята сейчас на коньках бегают. А вербы белью, тихие, как заснули.

Игорь, облокотившись о подоконник, посмотрел на нее. У Насти на подбородке дрожала маленькая светлая капля. Сорвалась, упала, горячая, на руку Булгакова.

– Ты к нашим зайти не забудь,---сказала девушка.
– Конфеты в кульке розовом, на самом дне.

– Ладно, - насупившись, буркнул Игорь.
– Я бы и сам не поехал. Знаешь ведь, мать просит.

– Расскажешь потом про все.
– Настя тесней придвинулась к нему. Лучше бы куда-нибудь в другое место уезжал. Легче бы мне было.

– Да что ты в самом деле! Всего на двенадцать дней расстаемся. Разве это срок? Люди по три года в Арктике зимуют... В тюрьме по десять лет сидят...

– Ну и сидел бы, а я ждала...

– Какая же ты глупая!
– засмеялся Игорь, обнимая ее.
– Прямо форменная дуреха!

– Ты часто говоришь мне об этом.

– Не выношу умных.

– Мне лестно слышать.

– Не дуйся, а то поругаемся.

– Некогда нам ругаться, - через силу улыбнулась девушка.
– На вокзал ехать пора.

Поезд с Курского уходил после полуночи. На обширной площади было безлюдно, стояли несколько засыпанных снегом такси. Постовой милиционер, согреваясь, топтался у фонаря. Под навесом тесной кучкой сбились носильщики.

Посадка уже началась. В вагоны лезли крикливые бабы в нагольных шубах, тащили мешки, деревянные чемоданы. Игорь пробился по коридору. Забросил на свободную полку вещи и вышел на перрон. Настя одиноко притулилась возле закрытого ларька, зябко поводила плечами. Платок был покрыт снегом, белые пушинки оседали на выбившиеся волосы.

– Совсем нет провожающих, - сказала она.

– Поезд недалеко идет, в Серпухове все сходят.

– Ты хоть вспоминай меня, Игорь.

– Конечно, чудачка!

Ему представилось, как пойдет сейчас усталая Настя в своем коротком холодном пальтишке по темным и скользким улицам, будет трястись в пустом промерзшем трамвае. Игорь завтра будет дома, среди своих. А она? Без него, наверно, не сходит даже в кино.

– Настенька!

– Что?

– Холодно тебе?
– Он расстегнул пальто.
– Давай согрею.

– Не надо, уже звонок был.

Игорь торопливо поцеловал ее, стиснул холодные руки и отпустил только тогда, когда лязгнули буфера, заскрипев, качнулись вагоны.