Чтение онлайн

– Лабух на такого червяка не клюнет. Мы сами с усами, сами дуть можем. Хоть сыграю?
– подмигнул Сашка, берясь за трубу.

– А, брось, дай ушам отдохнуть.

Они сидели втроем на куче битого щебня в том же самом каземате, у того же самого окна, где собрались в первый день войны. Привязались они к этому месту. Уже и потолок над ними был давно разбит, и стена рухнула в двух местах, и окно было теперь не окном, а просто круглой дырой, по краям которой зубцами торчали обитые белесые кирпичи. Много раз уходили они отсюда в подвал, отсиживаться при бомбежке, участвовали в контратаках; но всякий раз возвращались на старое место. Им везло. Уже все бойцы, оборонявшие вместе с ними этот каземат, были или убиты, или ранены, только их троих пощадили осколки и пули. Они были тут "старожилами", командир, возглавлявший этот участок, знал их в лицо и каждый раз, проходя, спрашивал: "Ну, святая троица, все целы?" - "Все!" - "Значит, живем!"

Их сдружило не только общее место в бою. В казарм держали оборону главным образом красноармейцы 84-го полка со своими командирами, со своими старшинами, которые заботились о еде и патронах. А они первое время чувствовали себя чужаками, хотя их тоже причислили к какому-то взводу.

Давно уже не доносилась с востока канонада, было ясно, что война затягивается. Бойцы не знали, что делается за стенами крепости, как далеко отошла Красная Армия. У каждого в глубине души горела надежда: дожить, дождаться своих.

Ночами по очереди ползали к Мухавцу за водой, жадно пили ее, теплую, будто ржавую на вкус. Обшаривали трупы, доставая патроны. Иногда в ранцах убитых немцев удавалось найти неприкосновенный запас: галеты и шоколад. Шоколад сдавали командиру - для женщин и раненых.

Лица у всех от недосыпания и голода стали землистые. Одежда и кожа черны от грязи и колоти. Сашка Фокин похудел особенно сильно, дряблая кожа на щеках висела мешками, еще глубже утонули маленькие глаза. После того как стрелял он в Зину, на него иногда находило что-то: разговаривает, улыбается, а потом вдруг уставится в одну точку и молчит, будто ничего не слышит.

Сержант-пограничник все время хмурился, говорил мало, чаще других вызывался ходить за водой, а по немцам стрелял с каким-то злым удовольствием. Меньше всех изменился за эти дни Кулибаба. Он и выглядел моложаво, и улыбался, как и раньше, застенчиво, и, наверно, краснел, только не видно было под слоем грязи. Оттого, что чувствовал себя нужным человеком, Кулибаба держался уверенней, на равной ноге с Фокиным. Сашка теперь не посмеивался над ним и не покрикивал...

В каземат, пригибаясь, вошел старший лейтенант, командир участка, перебежал открытое место возле разбитой стены. Бойцы встали, поднялся даже раненный в ногу красноармеец у пулемета.

– Махорку переводите?
– спросил командир.
– Перекур с дремотой? Ну, докуривайте и вниз, в подвал.

– Мы только музыку дослушаем.

– А на нервы не действует?

– Злит, - сказал Сашка.

– Это немцы пускай злятся, - засмеялся старший лейтенант.
– Бомбой нас взять не могут, штыком не могут, а песнями и подавно.

Из громкоговорителей лился игривый женский голос, разносился над затихшей крепостью:

Я кукарача, я кукарача,

Мне ли быть иной!

Я не заплачу! О нет, я не заплачу!

Все равно ты будешь мой!

Песня смолкла. В репродукторах щелкнуло что-то. Стало слышно, как откашливается диктор. Немец заговорил медленно, с легким акцентом:

– Доблестные защитники Брестской крепости! Русские солдаты! К вам обращается немецкое командование. Ваша армия разбита. Вы выполнили свой долг. Дальнейшее сопротивление ни к чему не приведет. Немецкое командование предлагает вам сложить оружие. Мы обещаем всем сдавшимся хорошее обращение, питание и заботливый уход за ранеными.

Диктор сделал долгую паузу, а потом заговорил более резко:

– Даем на размышление час. Если вы не сдадитесь, мы сравняем крепость с землей и убьем всех вас. Остался один час! Подумайте - жизнь или смерть.

Едва умолк голос диктора, из репродукторов послышалось мерное тиканье часов. Видимо, немцы поставили возле микрофона будильник, очень уж отчетливым был звук.

В казематах началось движение, красноармейцы неторопливо уходили вниз, в подвалы. Немцы народ точный, это уж проверено. Целый час будут тикать по радио, потом час вести шквальный артиллерийский огонь на разрушение и бомбить. Это время у бойцов считалось перерывом, можно было поспать со спокойной душой. Немцы и не подозревали, что каждое их предложение о сдаче в плен встречается с радостью. Какое-никакое, а разнообразие. И гарантия, что по крайней мере два часа не будет атак.

В каземате вызвался дежурить раненный в ногу пулеметчик; ему трудно было спускаться вниз, а потом снова добираться сюда. Укрылся он надежно. В одном месте на грудах кирпича плитой лежал кусок рухнувшей стены, под эту плиту и залез пулеметчик. Повозился там, устраиваясь, крикнул:

– В этой норе и прямое попадание не страшно. И обзор хороший. Идите, ребята, только курева оставьте. Для успокоения нервов.

Сашка, Кулибаба и сержант были уже у входа в подвал, когда диктор объявил по радио:

– Внимание! Осталось сорок пять минут! Жизнь или смерть? Выбирайте, жизнь или смерть?!

– Что-то быстро они время считают, - забеспокоился Кулибаба. Мухлюют, наверно.

– Нет, это у них честно, - возразил сержант.
– Прошлый раз ребята по часам проверяли...

Глубоко под землей в обширном подвале горела одна-единственная свечка. Фокин разыскал свободное место и а полу у стены, лег на бок, поджав ноги. Сон не приходил к нему. Хотелось пить. Сухое горло сжимали спазмы, язык был шершавый и горячий. Постепенно наплывало тяжелое полузабытье. Он слышал голоса, чувствовал, как шевелится рядом Кулибаба, а перед глазами появился вдруг берег в зеленой осоке, прозрачная вода: через нее видно было дно, маленькие желтые песчинки. Сашка наклонялся, еще секунда, и он коснется губами холодной воды, глотнет... Но вода уходила, отдалялась, исчезала.

– Тише, - тронул его за плечо сержант.

– Что?
– очнулся Фокин.

– Стонешь очень. На другой бок перевернись.

Сашка промолчал. Дышал через рот, чтобы хоть немного охладить горящие сухим огнем горло и десны.

Начался обстрел. В подвале разрывы слышались глухо, чуть вздрагивал бетонный пол. Это было привычно. Фокин снова задремал. Но вот наверху грохнуло очень сильно, даже здесь, на большой глубине, качнулись стены. В подвале разом стих говор, все подняли головы к потолку. Два разрыва, еще более мощные, неслыханные до сих пор, сотрясли подвал; удар был так силен, что в полу возле Сашки появилась трещина - лопнул бетон. В ушах гудело. Кулибаба подолом гимнастерки зажимал нос: у него пошла кровь.

Сверху прибежал кто-то, стуча коваными сапогами по лестнице. Его обступили. Он рассказывал громко, захлебываясь:

– Аж дверь вышибло. Стальную дверь-то! Вот это бомбочка, небось целая тонна!

– Куда попала, видел?

– Ишь ты, хороший какой! Сам поглядел бы попробовал! Я в верхнем подвале сидел, там у ребят, которые ближе к двери, уши полопались. Эти, как их, перепонки...

Минут двадцать продолжались еще наверху взрывы, но таких мощных больше уже не было, и в подвале постепенно успокоились. А едва смолк грохот, от дверей закричали: