Чтение онлайн

Самолеты пронеслись, но люди еще не возвращались на шоссе, опасаясь, что немцы появятся снова. Самолеты прочесали дорогу разрывными пулями, исковыряли ее мелкими ямками. Горел грузовик, съехавший боком в кювет. У задних колес навзничь лежал красноармеец. И еще валялись на дороге люди, билась в судорогах серая лошадь, перебирая в воздухе ногами, будто бежала рысью. Все это охватил Виктор взглядом в одно мгновение, не задерживаясь, на бегу.

У обочины - брошенные хозяевами телеги и армейские двуколки. Лошади не стояли на месте, двигались, повозки сцепливались, ломались с треском. Виктор сразу облюбовал высокого жеребца на тонких ногах и поджарого, лохматого мерина, шедшего с ним в паре. Везли они двуколку с валенками. Торопясь, пока не вернулись хозяева, Дьяконский выпряг лошадей, оставив на них сбрую. Появись сейчас повозочный - не отступил бы Виктор, зубами вырвал бы этих коней. Брал не для себя, для раненого.

Вскочив на жеребца, погнал его к селу, держа второго коня в поводу. Жеребец шел плохо, мотал головой, припадал на правую заднюю ногу: может, расковался, а может, стукнули его чем.

В колхозе обернулся за двадцать минут. Председателю самому не на чем было эвакуироваться, всех лошадей забрал город. Он с радостью отдал Дьяконскому свой выездной тарантас, легкий, высокий, на мягких рессорах, со щегольскими лакированными крыльями. Взамен получил прихрамывающего жеребца и поспешил с ним в кузницу.

Еще до сумерек Виктор, восседая на кучерском месте, подкатил к дому и лихо осадил крепкого конька возле ворот. Полина ахнула в веселом удивлении, увидев из окна этот выезд.

– Господи! Да это же карета царская!

– Карета не карета, а люлька для нашего комиссара вполне подходящая, ответил Дьяконский, вводя лошадь во двор.
– Мягко, как на перине, да я еще и сена наложил.

Мерина поставил в сарай, запер на замок, чтобы не угнали ночью. Тарантас подкатил к самому окну, просунул в окно оглоблю и привязал к ножке стола, возле которого спал. Полина заливалась смехом, наблюдая эти приготовления. Даже молчаливая хозяйка и та с улыбкой промолвила:

– Знать, не легко воны ему досталась, колы так бережется.

Хозяйка накрыла на стол. Сели ужинать по-семейному, вчетвером. Коротилову Полина разрешила подняться с постели - для генеральной репетиции перед отъездом. Света не зажигали, ужинали и полутьме. Дьяконский рассказывал о своих похождениях, о том, как достал лошадь.

– Все-таки это нехорошо, - сказал Коротилов, водя вилкой по клеенке. Этакая партизанщина.

Дьяконский хотел возразить, но комиссар жестом остановил его:

– Вы, вероятно, скажете, что полковой комиссар нужнее государству, чем сотня валенок.

– Нужней, - подтвердил Виктор.
– И ротозеев-повозочных учить надо. Дрожат за свои шкуры, лошадей бросили.

– Нехорошо, - повторил комиссар.
– Ни к чему анархия. Пошел бы я завтра в комендатуру и все уладил.

– Эти, которые в комендатуре, они ничего не могут, они сами пешком будут топать, если немцы подступят, - объяснил Виктор.
– У них у всех там головы кругом.

– Сами - их личное дело, но людей они обязаны обеспечить.

Дьяконский из уважения к комиссару промолчал. Пусть думает, как хочет, ведь он не видел, не знает.

Спать легли, не закрывая окон. Виктору и Полине хозяйка дала на двоих одну подушку, огромную, пуховую, в красной наволочке. Устраивались они на полу: Полина на матрасе, а Виктор на старом полушубке. Ложились головами друг к другу, ногами в разные стороны: Дьяконский - к двери, Полина - к стене.

Вечер был тихий, окраинные улицы темны и безлюдны. Слышно было, как жует в сарае мерин. Издалека, с дороги, доносился неясный приглушенный шум. На юге и на юго-западе трепетали у горизонта багровые отсветы невидимых пожаров, оттуда докатывался явственный, непрекращающийся гул. Он вселял тревогу, хотелось разговаривать, чтобы не чувствовать себя одиноким.

В саду тянула глухую и дребезжащую песню какая-то птица. Умолкала, будто прислушиваясь, и начинала вновь, уныло и однообразно.

– Это козодой, - тихо произнес Коротилов.
– Рот у него здоровый, а голоса нету.

– Тоску нагоняет, - встрепенулась Полина.

– Я читал, недобрая это птица, - приподнялся Дьяконский.
– Также поверье есть: если ночью влетит в комнату, значит, умрет кто-нибудь.

– Ну, выдумки... Полина Максимовна, разрешите я закурю, последний раз на сегодня, - попросил Коротилов.
– А козодой - это он свою брачную песню поет.

Помолчали. В темноте вспыхивал огонек папиросы, освещая белые усы Коротилова. Потом Полина опросила:

– А вы, товарищ комиссар, не женаты?

– Некогда было.

– Правда, я серьезно. Если не секрет, почему это?

– Не успел. Молодым ушел на германский фронт. Потом беляков рубили. А когда гражданская кончилась, послали на железную дорогу, транспорт налаживать. Опять же дел по горло. Потом снова армия, перебрасывали с места на место: из Ростова - в Таджикистан, оттуда - в Архангельск, из Архангельска на Кавказ, затем - на западную границу. В молодости условий не было жениться, а потом уже и поздно стало.. Кто за меня пойдет, за старого да за продырявленного пять раз? И усы опять же молодых отпугивали, а пожилую я и сам не хотел.

Трудно было понять, шутит комиссар или говорит серьезно.

– И не любили вы никого?

Коротилов ответил не сразу. Огонек папироски вспыхивал часто, раз за разом.

– Было, - сказал он.
– В гражданскую войну было. Когда кончили мы с поляками, наш полк остался на Украине. Я, вот как сейчас, у одной женщины на квартире стоял. У нее еще учительница жила. Молодая. Девочка, после гимназии. А звали Дашей. Украинские песни она хорошо пела. Но только при мне да при хозяйке, других стеснялась. Засиживались мы с ней, бывало, до третьих петухов. Всего Пушкина вместе прочли. Я ведь раньше-то не читал.

Комиссар хрипло, с натугой, закашлял.

– А потом?
– торопила Полина.

– Потом - ничего. Поехала она в Киев за учебниками. Ну, бандитов тогда много было. "Зелеными" их звали... Взорвали перед поездом полотно и по вагонам из пулемета... Я только через три дня узнал. Приехал, а ее уже зарыли в братской могиле. В лесу, за станцией. Ну, запрошлый год опять туда ездил. Ничего, могила цела. Пионеры цветы носили....

Комиссар умолк. Козодой в саду все тянул и тянул однообразные тоскливые трели. Как ни тихо было это пение, тяжелый гул канонады не мог заглушить его. И было что-то общее в этих звуках, тревожных и гнетущих, они сливались порой воедино.

– Полина Максимовна, - после долгого молчания заговорил комиссар.
– Я, быть может, и не встречусь с Бесстужевым, а уж вы-то, конечно, найдете его. Передайте ему, что я был неправ. Тогда, из-за вас...

– Не надо об этом, - тихо сказала Полина.

– Нет, надо. Век, как говорится, живи - век учись. Ну и все. А теперь - спать, завтра вставать рано.

Слышно было, как он зашевелился на кровати, наверно, поворачивался на другой бок.

Виктор долго лежал с открытыми глазами, взволнованный рассказом Коротилова. Старался представить себе ту девушку - Дашу, но в памяти упорно всплывала женщина, кормящая грудью ребенка, та, которую видел днем.