Неизвестный Есенин
Шрифт:
Подтверждением могут быть и слова Рюрика Ивнева:
«Здесь надо упомянуть (и это очень важно для уяснения некоторых обстоятельств жизни Есенина после его возвращения из Америки), что в ту пору он был равнодушен к вину, то есть у него совершенно не было болезненной потребности пить, как это было у большинства наших гостей. Ему нравилось наблюдать тот ералаш, который поднимали подвыпившие гости. Он смеялся, острил, притворялся пьяным, умышленно поддакивал чепухе, которую несли потерявшие душевное равновесие собутыльники. Он немного пил и много веселился, тогда как другие много пили и под конец впадали в уныние и засыпали».
Большого внимания исследователей заслуживает письмо Марка Азриэлиевича Гецова (1901–1942), студента Государственного института искусств, адресованное Жене и Рите Лившиц. Письмо хранится в частном собрании И.М. Бернштейн. Опубликовано впервые в 1997 году. Вот его сокращенный вариант:
«Ленинград, 2 мая 1924 года.
Милые Женя и Рита!
Хочу до педантичности быть аккуратным. Прошло всего два часа, как я повидал Есенина, а я уж делаю вам подробный письменный доклад об этом. Буду по возможности обстоятелен и постараюсь не пропустить ни одной подробности… Обещал я вам быть у Есенина вчера (1-го), а попал к нему только сегодня утром… Хотел раньше с Сахаровым поговорить, но в первой же комнате наткнулся на Есенина. Я сразу узнал его, отдал письмо. Он очень любезно усадил меня в кресло, а сам наскоро пробежал глазами все ваши письма. Пока Сергей Александрович читал, я все время следил за ним, и чем больше я на него глядел, тем светлее становилось у меня на душе… Так было со мной.
Есенин встретил меня очень вежливо, но с тем холодком, который сквозит в речах человека, который совсем не расположен переходить за границу делового разговора. Но через минуту уж он так открыто и сердечно улыбнулся мне, что я почувствовал себя так, как если б я был с ним знаком целую вечность.
Признаться, мне было не по себе, когда я направлялся к Есенину. Уж очень не лежит у меня сердце к литературной богеме, и мне было досадно, что Есенина, который все же по своему духовному складу ее типичный представитель, я увижу с этой самой непривлекательной стороны… А оказалось совсем не то. Куда там богемная манерность, кабачковый стиль — чудесный, простой, сердечный человек. Мне стало ужасно хорошо. Не вязался в моем представлении образ человека, который сидел передо мной, с тем Есениным, о котором вы мне рассказывали столько тяжелого и гнетущего, как кошмар. Может, я попал в один из тех счастливых моментов, когда Сергей Александрович бывает исключительно хорошим, ну и отлично — я очень рад. Теперь я Есенина люблю вдвойне… Вообще-то говоря, Есенин не произвел на меня впечатления больного человека…
Уходя, я встретил в коридоре Сахарова. Мы прошли с ним в его кабинет. На мои расспросы Сахаров ответил, что Есенин ведет себя прилично, почти не пьет и скоро собирается в Москву».
Такие легенды и слухи о Есенине распространяли самые близкие его друзья и подруги.
Глава 2
О порезанной руке
Сколько лжи накручено вокруг порезанной руки Есенина! Пишут: «порезал по пьянке», «порезал в пьяной драке», а наиболее «усердные» доказывали, мол, Есенин и раньше пытался покончить с собой, вскрывал вены. Не обошел, конечно, молчанием этот эпизод и Матвей Ройзман:
«Ночью Есенин ехал на извозчике домой, ветром у него сдуло шляпу. Он остановил возницу, полез за ней в проем полуподвального этажа, разбил стекло и глубоко поранил правую руку. Его отвезли в Шереметьевскую больницу».
Приблизительно так же рассказала об этом эпизоде и Екатерина Есенина. Следовательно, Есенин ничего не рассказывал о себе даже самым близким людям.
Рассказывая во всех подробностях о своей встрече с Есениным в больнице, Ройзман несколько раз упоминает о перебинтованной правой руке, которая «лежала поверх серого одеялаи потому с ним и Анной Берзинь Есенин поздоровался, подав левую руку.
Не забыл Мотя Ройзман ни про гостинцы, ни про стихи, «перепутал» только руки Есенина, да «забыл» сказать самое главное, что Анна Берзина (Берзинь) не с Мотей Ройзманом ходила к Есенину в Шереметьевскую больницу, а с Бардиным, что друг Есенина имажинист Мотя Ройзман с самого начала был соглядатаем и сексотом, что после разрыва с имажинистами и ухода Есенина Матвею Ройзману, естественно, нечего стало делать в «Стойле» — он возвращается на службу туда, откуда пришел, в ГПУ. И начнет писать не стихи, а прозу о работе чекистов, милиции. Одна книга так и будет названа: «Друзья, рискующие жизнью». В этой области он больше преуспеет. Его друзья-чекисты, писатели Лев Кассиль и Лев Шейнин, дадут высокую оценку его чекистской деятельности и его детективному жанру.
Вот как этот вечер описан в воспоминаниях Анны Абрамовны Берзинь «Последние дни Есенина»:
«Дома у нас Сергей Александрович держался неуверенно. Его отпугивала, видимо, суровость и подтянутость товарищей из нашей среды…
Не помню ни одного его визита к нам в нетрезвом виде. Мне даже казалось тогда, что о его выпивках и скандалах ходят легенды.
Несколько раз приходилось ссориться с товарищами, которые очень решительно и, как мне казалось, понаслышке придавали досужим сплетникам больше веры, чем мне, утверждали, что Сергей Александрович пьяница и дебошир…
Первого февраля, в день моего рождения, в 1923 году, среди приглашенных был и Сергей Александрович. Все уже в сборе, а Сергей Александрович откуда-то позвонил и сказал, что скоро придет. Мы не садились за стол, но время шло, а его все не было. Мы перестали его ждать, и вечер пошел своим чередом.
Довольно поздно меня вызвал по телефону чей-то взволнованный женский голос и сказал, что Сергей Александрович лежит в больнице Склифосовского, что он упал и поранил очень сильно руку, что меня просят срочно приехать к нему, и я все на месте увижу. Было странно, что звонила незнакомая женщина и что она была явно чем-то встревожена. Я рассказала обо всем Бардину, и он обещал на другой день поехать со мной вместе. Так и сделали. Бардин зашел за мной на работу, и мы поехали на Сухаревскую площадь.
Есенин лежал в палате очень встревоженный, напуганный. Мы говорили, что опасности никакой нет, что поправится он быстро. Тогда он зашептал:
— Вы видели в коридоре милиционера около двери?
— Нет, не видели.
— Он там стоит и ждет, чтобы арестовать меня!
— За что?
Он начал рассказывать что-то бессвязное о том, что он упал и рукой нечаянно разбил окно, порезался, явился милиционер и хотел арестовать его, и опять о том, что разбил окно. Мы, как могли, успокоили его, пообещав, что его никто не тронет. Он настороженно, с неестественным холодным блеском в глазах, слушал нас. Мне показалось, что у него какое-то потрясение, а Вардин решил, что он с перепоя…
Дежурный врач, к нашему удивлению, подтвердил, что милиционер действительно находился некоторое время в больнице, чтобы забрать Сергея Александровича, где-то наскандалившего».
Анна Берзинь — писательница, рядом с мужем прошла дорогами гражданской войны. В годы знакомства с Есениным работала редактором отдела крестьянской литературы Госиздата. Частыми гостями в доме Берзинь были военные — сослуживцы мужа и друзья по гражданской войне. Первого февраля (13 февраля по новому стилю) был день ее рождения. Был приглашен и Сергей Александрович Есенин.
А. Берзинь ошибочно указывает на 1923 год. В феврале 1923 года Есенин с Дункан находятся за границей. Логично предположить, что она описывает тот же день, но в 1924 году.
По счастью, сохранился регистрационный больничный журнал. Его разыскал Эдуард Хлысталов:
«Есенина положили в Шереметьевскую больницу 13 февраля. Привезли его из квартиры Галины Бениславской в 23 час. 30 мин. Диагноз написан по-латыни: «Рваная рана левого предплечья». Резаных вен не было. Клевета опровергнута документально.
В больничном журнале нет ни слова об алкоголе».