Неизвестный Есенин
Шрифт:
И это была истинная правда, которую тоже погребли под нагромождением лжи. Это ей, своей Изадоре, пишет Есенин в мае-июне 1925 года:
Но есениноведы до сих пор адресуют эти стихи Августе Миклашевской.
Глава 4
В защиту Анны Берзинь
Гулагом проверенный человек.
Роль Анны Берзинь в судьбе Есенина до конца не понята. Несмотря на доброе отношение к ней самого поэта, исследователи, со слов «друзей», приписывают ему отрицательный отзыв о ней.
Кто же она: добрый ангел-хранитель, который помогал ему уходить от врагов в последние два года жизни, или «набитая дура и подлица»?
Известно, что сестры Есенины не жаловали Берзинь — «очередная любовница», обижались и на неполную выплату за посмертное собрание сочинений Есенина (от нее ли это зависело?).
В дневнике Софьи Толстой есть запись не в пользу Анны Абрамовны: «Говорит, «предлагаю товарообмен» — дает рукопись «36-ти» в том варианте, когда она называлась «26», и за нее просит 4 тома Гиза. Торгует бессовестно, а я даже не могу выразить ей своего отвращения — боюсь отпугнуть и потерять его рукопись. Не могу отдать последние книги, и сердце разрывается — как же быть?»
Оскорбление тяжкое: «набитая дура», «подлица» — и пусть это всего два слова, но это, по существу, два библейских гвоздя, которыми Анну Берзинь прибили к позорному столбу. Странно другое: Есенин друзей не оскорблял, разве только Мариенгофа, поссорившись, но и тому, говорят, как истинный христианин, первым протянул руку.
Вокруг Есенина не могло быть случайных людей в том смысле, что это были проверенные, преданные делу революции люди. Им, своим сотрудникам, чекисты старались обеспечить приемлемую «легенду», алиби. Не потому ли рядом с убитым Есениным не было ни Бениславской, ни Вольпин?
Впрочем, позднее убирали всех, кто так или иначе был близок к Есенину. Поплатились все: кто — за свою дружбу, расположение, кто — за то, что укрыл когда-то, сберег от расправы, продлил ему жизнь, а кто — за то, что стал свидетелем преступления власти против поэта.
Анна Абрамовна Берзинь — русская, дочь псковских крестьян, была комиссаром в отряде героя гражданской войны Оскара Берзиня (расстрелян в 1937 года). В трудные годы войны вышла за него замуж, затем окончила Тимирязевскую академию. Много читала. И сама печаталась под псевдонимом «Ферапонт Ложкин». Работала редактором крестьянской литературы в Госиздате. Весной 1929 года в Москву приехал польский писатель и поэт Бруно Ясенский. Его она пошла встречать на вокзал вместе с сотрудниками отдела, там они познакомились и больше не расставались до самого его ареста.
Саму Анну Абрамовну арестовали за то, что она категорически отказалась отречься от мужа, которого объявили «врагом народа». Из партии исключили, хотя проголосовали не все. Фадеев лично отобрал партбилет. Судили Анну Берзинь не как члена семьи врага народа, а за связь с польской разведкой, то есть ее тоже сделали врагом народа. Приговор — 8 лет лагерей, по окончании — поселение в Коми АССР.
Две дочери остались у бабушки. Восьмилетнего Андрея отправили в детский дом (Андрей был сыном Б. Ясенского от первого брака, воспитывался Анной Берзинь).
Анна Абрамовна восемь лет отсидела в лагерях Коми и столько же, почти до 1956 года, оставалась на поселении там же, в Княжпогосте. Выжила благодаря своим качествам, за которые ее все любили, ценили, берегли по мере возможности. Сберегли, возможно, для того, чтобы сумела опубликовать рукопись своего мужа Бруно Ясенского «Заговор равнодушных» и написать воспоминания о Есенине. Мемуарная рукопись давалась ей с трудом. Годы заключения крепко подорвали здоровье. Внимания и заботы требовала и совсем больная, прикованная к постели мать Анны Абрамовны — Анастасия Панкратьевна Фаламеева. Большую переписку вела Анна Абрамовна со своими молодыми друзьями Сашей Жолондзем и его женой Ирмой. Все письма они бережно сохранили и пронесли через всю свою жизнь чувство любви к этой удивительной женщине огромной культуры, энциклопедических знании, красивои, щедрой, душевной и необыкновенно умной.
Привожу отрывок из сбереженного ими письма от 14 мая 1956 года, написанного после реабилитации, когда Берзинь уже вернулась в Москву.
«Саша, милый, все так же вокруг нас молодежь, и молодежь, конечно, очень хорошая. И я рада, что ты написал — это продолжение моей жизни и лишний раз подтверждает, что я живой, что я советский и партийный человек. Столько видеть и не свихнуться, очень трудно.
Я послала тебе отчет обо всех делах. Все это интересно и страшно, ведь так легко было пропасть морально и физически, а вот все же выбрались оттуда, кажется, даже пострадав меньше, чем деляги из теперешних писак. Вчера в два часа застрелился Фадеев. Зачем он это сделал? Все же он лучше, чем я о нем думала. Я считала его последним подлецом, без стыда и совести, а оказалось, что он все же имел еще живую душу и совесть».
После опубликования рукописи Бруно Ясенского на ее имя стали приходить письма не только от знакомых, но и от людей, которых она никогда не знала. Письма благодарности. А однажды получила телеграмму, кажется, из Южно-Сахалинска (на имя Суркова): «Прошу передать мое уважение жене Бруно» и подпись: Валентин Российский.
Каких трудов стоило Анне Абрамовне спасти и сохранить рукопись! Ведь хранила она ее в сыром бараке, на берегу р. Кылтовка, где жила после заключения. Хранила, рискуя многим, под дощатым полом. Рукопись, написанную чернилами, приходилось часто просушивать, восстанавливать расплывшиеся от влаги страницы.
Наверно, и не сберегла бы А. Берзинь труд мужа, тем более, что в 1951 году ее перевели на станцию Кола — под Мурманск. Чтобы не рисковать, она доверила ее комсомольцу Александру Жолондзю. Он был единственным не репрессированным артистом из большого коллектива художественной самодеятельности, которым руководила Анна Берзинь на Центральном отдельном лагерном пункте (ЦОЛПе) Севжелдорлага МВД СССР в поселке Княжпогост.
По воспоминаниям Александра Жолондзя, «это был странный лагерь, в нем находились в заключении видные актеры, бывшие в свое время гордостью советского театра, прекрасные музыканты, крупные ученые и очень много выдающихся врачей».
Жолондзь вспоминает случай, когда у Маши Жеуску случились преждевременные роды, она была уже в состоянии клинической смерти, Анна Абрамовна, работавшая в больнице медицинской сестрой, бросила лагерным врачам: «Не можете спасти человека!» Это было вызовом. Двое суток боролись они за жизнь Маши и двоих ее детей-близнецов. И спасли всех. Работа врачей осложнялась нежеланием женщины жить. Высланная из Польши Мария Ржевутская (Жеуску она стала в лагере — так записали фамилию на слух) приготовилась к смерти. Когда врачи выписали Машу Жеуску из больницы, идти ей было некуда. Анна Абрамовна привела ее с детьми в свой барак, где все приготовила для матери и ее малюток. Из таких же ящиков, какие служили ей мебелью, сделала кроватки. Она помогала Маше растить Петю и Алину, а те, когда научились говорить, обеих женщин звали мамами.