Чтение онлайн

Больше всего Мао очаровало одно оружие — со-бяо, обоюдоострый нож с длинной, как у копья, рукоятью: «При виде его все тираны и дворяне дрожат. Хунаньские революционные власти должны… удостовериться, что такое оружие есть у каждого молодого и зрелого мужчины. Его следует [пускать в ход] без ограничений».

Мао слышал и видел много примеров проявления жестокости, и ему это нравилось. В отчете, написанном позднее, в марте 1927 года, он сказал, что ощущал «экстаз, который прежде не испытывал». Его описания зверств источают возбуждение. «Это великолепно! Это великолепно!» — ликовал он.

Мао рассказывали, как людей забивали до смерти. Однажды его спросили, как поступить, впервые от одного его слова зависела жизнь и смерть людей, Мао ответил: «Одного или двоих забить до смерти — никакой разницы». Вскоре после его визита в деревне разгорелась драка, во время которой был жестоко убит еще один человек, выступавший против Крестьянского союза.

До прибытия Мао лидеры крестьянского движения в Хунани предпринимали попытки укротить насилие и взяли под стражу тех, кто был повинен в зверствах. Мао распорядился отпустить задержанных. Революция — это не званый обед, укорял он местные власти, ей присуща жестокость. «В каждом необходимо насаждать… власть террора». Хунаньские крестьянские лидеры вняли словам Мао.

Мао так и не поднял вопрос, который больше всего волновал крестьян, — о переделе земли. Возникла срочная необходимость в руководстве, поскольку некоторые крестьянские союзы уже начали свой собственный передел, сдвигая межевые знаки и сжигая договоры об аренде земли. Выдвигалось много разных предложений. Мао молчал. Вот все, что он сказал 12 апреля 1927 года на заседании Национального земельного комитета, обсуждавшего эту проблему: «Конфискация земель сведется к неуплате арендной платы. Нет необходимости в чем-то еще».

Мао приводила в восхищение жестокость, подрывавшая социальный порядок. Эта его склонность привлекла к себе внимание Москвы, прекрасно вписываясь в советскую модель социальной революции. Мао стал публиковаться в журнале Коминтерна, где был помещен его «Хунаньский отчет» (хотя и без имени автора). Мао показал, что, несмотря на свои идеологические шатания, его инстинкты были инстинктами ленинца. Другие коммунисты — в особенности партийный лидер профессор Чэнь, который пришел в бешенство, услышав о зверствах банд головорезов, и потребовал обуздать их, — определенно не являлись коммунистами советского толка. Теперь, спустя почти два года после изгнания, КПК вновь приняла Мао в руководящие ряды. В апреле 1927 года его восстановили в Центральном комитете, хотя и кандидатом без права голоса.

В то время Мао жил в городе Ухань на реке Янцзы, почти в 300 километрах к северо-востоку от Чанша. Он переехал сюда из Кантона вместе со штаб-квартирой националистов, поскольку армия Гоминьдана продвигалась на север. Теперь еще более известный среди националистов как руководитель крестьянского движения, он усилил работу по обучению сельских агитаторов, чтобы те могли проводить его основанную на жестокости политику в новых областях, занятых армией. Один текст, выбранный Мао для обучения своих подопечных, повествовал об активистах Крестьянского союза, обсуждающих методы борьбы с их жертвами. Автор восторженно приветствовал наказания, в особенности такое страшное, как это: «Если те «заупрямятся», мы перережем им сухожилия на лодыжках и отсечем уши». «Я слушал с таким увлечением, словно пребывал в пьяном оцепенении или трансе. Внезапно я очнулся от криков «Прекрасно!» и, в свою очередь, не мог не воскликнуть «Прекрасно!». Это повествование очень напоминало собственный отчет Мао, как по стилю, так и по языку, вероятно, он и являлся его автором.

По мере того как под надсмотром Мао насилие набирало обороты, армия Гоминьдана начала выступать против советской модели, которую партия взяла за образец. Большая часть солдат была из Хунани, и офицеры, происходившие из относительно зажиточных семей, узнали, что их родители и другие родственники были арестованы и замучены. Но пострадали не только обеспеченные люди, рядовые тоже попали под удар. В июне профессор Чэнь докладывал Коминтерну: «Даже та горсть монет, что рядовые солдаты посылали домой, была конфискована», войска «охватили волнения», они видели, что результатом их борьбы стала катастрофа для их собственных семей.

Многие члены Гоминьдана были недовольны своими лидерами, следовавшими указаниям Москвы с самого начала, когда в начале 1920-х годов Сунь Ятсен подчинился русским. Их раздражение достигло своей кульминации после II съезда Гоминьдана, который прошел в январе 1926 года. В ходе съезда уступавшая националистам в масштабах КПК (насчитывавшая менее 10 тысяч членов) подмяла под себя Национальную партию, в которой состояло несколько сот тысяч членов. При Ван Цзинвэе треть из 256 делегатов представляла коммунистическую партию. Другая треть стояла на левых позициях, и среди этих левых было немало тайных коммунистов. Москва внедрила в ряды националистов не только троянского коня — КПК, но и большое количество своих агентов. Теперь, спустя более года, массовое насилие, поощряемое их партией, привело многих националистов к расколу с Москвой и китайскими коммунистами.

Конфликт быстро достиг критической стадии. 6 апреля 1927 года пекинские власти совершили налет на здания, принадлежавшие русским, и захватили множество документов, из которых следовало, что Москва осуществляла в стране подрывную деятельность, направленную на свержение пекинского правительства и замещение его марионеточной властью. Из документов также стало известно о существовании тайных связей между Советским Союзом и китайскими коммунистами. По сути, один из видных лидеров КПК — Ли Дачжао и около шестидесяти китайских коммунистов были арестованы на русской территории, где они проживали. Ли вскоре был казнен через удушение.

Эти налеты, равно как и обнаруженные в результате документы, стали достоянием широкой общественности. Доказательства широкомасштабной советской подрывной деятельности шокировали китайское общественное мнение и вызвали серьезную озабоченность у западных держав. Националисты должны были принять решительные меры и отмежеваться от русских и КПК; в противном случае они рисковали тем, что их обвинят в заговоре с целью превращения Китая в марионетку СССР. В таком случае многие националисты покинули бы партию, осужденную общественным мнением, а западные державы лишь укрепились бы в своей решимости оказать полную поддержку пекинскому режиму. В этот момент главнокомандующий армией Гоминьдана Чан Кайши начал действовать. 12 апреля 1927 года он отдал приказ «очистить» Гоминьдан от коммунистического влияния. Он составил список из 197 коммунистов, возглавляемый Бородиным и включающий имя Мао Цзэдуна.

Чан Кайши родился в семье торговца солью на восточном побережье провинции Чжэцзян в 1887 году, на шесть лет раньше Мао. Позднее ставший известным за границами Китая как «генералиссимус», он был профессиональным военным и на публике представал флегматичным и сухим. Чан Кайши обучался в Японии, а в 1923 году в качестве начальника штаба национальной армии возглавлял делегацию, посетившую Советскую Россию. В то время русские считали, что он «принадлежит к левому крылу Гоминьдана» и «очень близок к нам», но после своего трехмесячного визита Чан Кайши перешел на антисоветские позиции, особенно в отношении классовой борьбы: он решительно возражал против стремления Москвы разделить китайское общество на классы и заставить их бороться друг с другом.

Но, вернувшись в Китай, Чан и словом не обмолвился относительно своих истинных взглядов. Напротив, он дал понять Бородину, что «настроен к нам чрезвычайно дружески и полон энтузиазма». Чан скрывал истинное положение вещей по одной простой причине — националисты зависели от советской военной поддержки, необходимой для завоевания Китая. Однако Чан, который тем временем стал номером два в Гоминьдане, втайне готовил почву для разрыва и в марте 1926 года уже сместил нескольких коммунистов с ключевых постов. Это вызвало у русских желание избавиться от Чана. По словам одного из агентов Москвы в Кантоне, идея заключалась в том, чтобы «выиграть время и подготовить ликвидацию этого генерала [Чана]». В начале 1927 года Бородин издал секретный приказ арестовать Чана, но план этот не осуществился.