Чтение онлайн

Однако к февралю 1928 года уже Мао стал хозяином положения. Последним шагом к этому стало взятие людьми Мао столицы провинции Нинган 18 февраля и изгнание оттуда правительственных войск — по бандитским масштабам очень значительная победа. В этой битве Мао впервые участвовал в качестве командующего — он наблюдал за происходящим в бинокль с противоположной горы.

Три дня спустя, 21 октября, Мао организовал масштабное, с участием тысяч людей, собрание в честь своей победы. На празднике был торжественно убит глава провинции, захваченный в плен накануне. Вот как описывает эти события очевидец (рассказ довольно осторожен, так как записан уже при коммунистическом режиме): «…В землю воткнули деревянную рогатину, к которой был привязан Чан Кайян [глава провинции]. Вся площадь была окружена веревками, растянутыми между деревянными шестами; на веревках висели лозунги. Люди вонзали в него копья — «собяо» — и так его убили… Комиссар Мао выступал на протяжении всего праздника». Мао уже и раньше высказывал предпочтение этому оружию, «собяо», а теперь у него на глазах эти копья унесли жизнь главы провинции.

С появлением Мао публичные казни на празднествах стали атрибутом местной жизни, и он демонстрировал склонность к медленному умерщвлению жертв. На одном из празднеств в 1928 году, посвященном удачному разбойничьему рейду во время китайского Нового года, Мао написал трехстишие на листах красной бумаги. Эти листы висели на деревянных колоннах по обе стороны сцены:

Так обратился Мао к собравшимся, а на сцене в это время по описанному рецепту действительно убивали местного землевладельца, Го Вэйцзяня.

Публичные казни, безусловно, придумал не Мао. Но именно он осовременил эту отвратительную традицию, введя ее в качестве элемента массовых собраний и таким образом вынудив большую часть населения волей-неволей становиться свидетелями убийства. Людей силой сгоняли в толпу и заставляли наблюдать за кровавым и мучительным преданием смерти и слушать крики казнимых. Глубоко в сердцах собравшихся поселялся страх.

Состязаться с таким террором прежним бандитам было не под силу. Юань и Цзо подчинились Мао и вошли вместе со своими людьми в состав его войска в качестве одного из полков. Мао оказался куда большим бандитом, чем они сами.

Добравшись до бандитской территории, Мао выслал курьера в Чанша, в штаб партии. Контакт был установлен в течение нескольких дней, в октябре 1927 года, к тому времени, как в Шанхай поступили доклады о событиях, связанных с восстанием «Осеннего урожая». Выплыл наружу факт того, что Мао отменил все предприятие и сбежал вместе с войсками без разрешения. Мао вместе с остальными фигурантами дела вызвали в Шанхай для объяснений, но Мао проигнорировал вызов и, как следствие, 14 ноября был смещен со всех партийных постов.

Партия всерьез решила избавиться от него. 31 декабря из Шанхая в Хунань пришла депеша о том, что Центр постановил: «Армия, возглавляемая товарищем Мао Цзэдуном… совершила чрезвычайно серьезные политические ошибки. Центр приказывает [вам] отправить туда товарища высокого ранга с постановлением [об исключении Мао]… созвать совещание армейских товарищей… и реформировать партийную организацию на месте». Ясно понимая, что от Мао можно ждать неприятностей, руководство добавило: «Представителем партии для данной цели следует назначить храброго и хитрого товарища».

Личного магнетизма Мао явно недоставало, и знамя партии было необходимо ему как воздух. Он понял одно: никто из его людей не должен узнать о принятом Центром решении.

Неделю спустя после того, как пришел приказ из Шанхая, весь Хунаньский комитет был с подозрительной легкостью арестован националистами. Люди Мао так и не узнали, что партия лишила его мандата. Лишь в марте 1928 года в стане Мао появился первый посланник партии с известием о лишении местного владыки партийной власти. Однако и тут Мао сумел перехитрить партию — он создал у эмиссара впечатление, что лично объявить о смещении Мао достаточно лишь горстке предварительно отобранных лакеев последнего, и тут же притворился, что покорно сдает бразды партийного правления одному из своих подчиненных, по сути марионетке. Себе же Мао присвоил новое звание — командир дивизии, с которым и продолжил далее контролировать положение дел.

Бандитские земли оказались идеальной базой, еды здесь было вдоволь. Горы, хоть и невысокие, всего 995 метров, были круты и представляли собой прекрасное убежище. Обрывы чередовались там с густыми еловыми и бамбуковыми лесами, постоянно покрытыми туманом, кишащими обезьянами, дикими кабанами, тиграми и всевозможными ядовитыми змеями. Этот край легко было оборонять, но не менее легко было и бежать оттуда в случае необходимости по тайным проходам, ведущим в обе провинции, узким тропинкам, покрытым буйной растительностью, так что чужие никогда не смогли бы их найти. В общем, горная местность представляла собой рай для бандитов.

Мао и его бандиты существовали за счет разбойничьих набегов на соседние провинции, а иногда и на более удаленные территории. Сами бандиты именовали свои вылазки гордым названием «да тухао» — «сокрушение тиранов земли». На самом деле грабили всех без разбора. Мао учил своих солдат: «Если народ не понимает, кто такие «тираны земли», объясняйте, что это денежные, богатые люди». Слово «богатые» можно было понимать как угодно — зачастую таковыми признавали обладателей дюжины литров растительного масла или нескольких кур. «Сокрушение» трактовалось не менее вольно, означая где грабеж, а где и убийство.

Эти набеги получили широкое освещение в прессе, и именно здесь Мао обрел свой авторитет крупного, независимого бандитского вожака.

У местных жителей его бандитская деятельность особой поддержки не получила. Один из красных солдат вспоминал позже, как трудно было уговорить население выдать местных богатеев, или присоединиться к грабежу, или даже просто принять участие в дележе награбленного. Другой так описывает произошедшее одной из тех ночей: «Обычно мы окружали дом тирана земли, сначала ловили его самого, а потом принимались за конфискацию имущества. Но в этот раз стоило нам только вломиться, как внезапно зазвучали гонги… и появилось несколько сотен врагов [деревенских жителей]… Они взяли в плен около сорока наших людей и заперли их в местном святилище… Их связывали и избивали, женщины топтали их ногами. Потом на них поставили бочки с зерном, а сверху еще придавили большими камнями. Их подвергли жестоким пыткам…»

Мао прикрывался идеологическими мотивами — борьбой с классами эксплуататоров, но тот факт, что организуемые им набеги ничем не отличались от бандитских налетов, был постоянной причиной недовольства в рядах бойцов, особенно командиров. В декабре 1927 года верховный командующий Чэнь Хао попытался во время одной из разбойничьих экспедиций увести войска. Мао тут же бросился на место событий вместе с отрядом своих сторонников, арестовал Чэня и впоследствии показательно казнил перед строем. Мао чуть было не потерял армию: всего несколько месяцев спустя после того, как он овладел войском, все старшие офицеры сбежали от него.

Уступая пожеланиям солдат принимать участие в разработке набегов, Мао создал солдатские комитеты, а одновременно с этим систему тайных партийных ячеек, которые подчинялись только самому Мао, как партийному лидеру. Даже офицеры, занимавшие высшие командные должности, не знали, кто является партийцем, а кто нет. Таким образом, Мао стал использовать не только коммунистические лозунги, но и коммунистическую систему управления и контроля.

Однако, несмотря на все это, хватка его оставалась далеко не железной, и сам он особой популярности не приобрел, а значит — не ослаблял бдительности в отношении личной безопасности. Именно тогда он впервые начал строить свою грозную, хоть и подчас невидимую, систему. Для начала он набрал около сотни человек личной охраны, и это количество постоянно росло. Он выбрал несколько домов в разных частях бандитской территории и снабдил их всем необходимым. У каждого дома имелся потайной выход, например дыра в стене — ход, ведущий в горы. И позже, во времена Великого похода, Мао останавливался только в тех домах, где был потайной выход для безопасного бегства.