Чтение онлайн

Завершенный вчерне 2 марта, роман сразу же начал переписываться и 26, 28 и 30 марта был по частям передан в следственную комиссию. {Там же, стр. 316}

Последняя, небольшая часть и записка для Пыпина и Некрасова были переданы 6 апреля. {Там же.} Таким образом, Чернышевский ни разу не имел перед собою романа в полном виде.

Даты получения отдельных частей романа - 3 февраля, около 18 февраля и около 20 апреля {Там же, стр. 317; Н. М. Чернышевская. Летопись..., стр. 286.
– Третья дата устанавливается предположительно: Потапов передал окончание романа в следственную комиссию 6 апреля (Лемке, стр. 316), но 16 апреля он еще не был получен (см. письмо Е. Н. Пыпиной 16 апреля: Н. М. Чернышевская-Быстрова. Чернышевский в Алексеевском равелине, стр. 306).} стоит сопоставить с датами цензурных разрешений ЭЭ 3, 4 и 5 "Современника": Э 3 - 15 февраля и 14 марта (выход в свет - 19 марта), Э 4 - 20 апреля (выход в свет - 28 апреля), Э 5 - 27 апреля и 18 мая (выход в свет - 30 мая). {В. Э. Бограв. Журнал "Современник", стр. 418, 420, 423}

Из письма Е. Н. Пыпиной к родителям от 19 февраля мы узнаем, что первые две главы к этому времени уже были набраны, - значит, на их набор (приблизительно 8 печатных листов) ушло никак не более десяти дней: по тем временам это были темпы очень быстрые.

О темпах набора второй и третьей посылки сведений нет. Но можно не сомневаться, что и здесь промедления не было. Ведь всегда была опасность, что на роман будет обращено внимание властей и что печатание его будет прекращено.

Само собой разумеется, что никакой возможности сноситься с автором по поводу цензурных или редакционных купюр не было.

3

В литературе о Чернышевском до сих пор нет работы, которая была бы посвящена сравнению чернового и журнального текста. Между тем сопоставление первоначального и окончательного текстов должно прояснить историю текста романа: различия их очень значительны и могут исследоваться в разных аспектах.

План романа определился уже в черновике и особых изменений не претерпел.

Наиболее значительны отступления в главе третьей. {Все ссылки обозначают главы и параграфы, соответствующие окончательному тексту. Следует, однако, иметь в виду, что первоначально текст был написан без разделения на параграфы.} 21 черновика соответствует 20 журнального текста (и далее до конца главы, т. е. до 31 включительно). Еще больше переделана пятая глава - в ней начиная с 14 и до конца нет соответствия черновой и окончательной редакции. 18 этой главы не имеет в журнальном тексте ничего подобного - его нумерация совершенно условна и определяется последовательностью отрывков; о нем речь пойдет ниже. 7, 8 и 9 главы четвертой черновика лишь отчасти совпадают с окончательным текстом.

Некоторые параграфы появились лишь в окончательном тексте: ранее они отсутствовали. Таковы "Похвальное слово Марье Алексевне" (24 главы второй) и "Особенный человек" ( 29 главы третьей). Особое заглавие ("Вторая завязка"), в окончательном тексте устраненное, в черновике дано отрывку, вошедшему потом именно в параграф "Особенный человек". В остальном, с небольшими вариантами, в черновике налицо заглавия первой, второй, третьей и четвертой глав; глава пятая в ранней редакции заглавия не имеет, глава шестая отсутствует - она была написана, очевидно, лишь при перебеливании рукописи. Заглавий отдельных параграфов в ранней редакции вообще нет? если не считать третьего и четвертого сна Веры Павловны и письма Катерины Васильевны Полозовой.

Роман - от черновика к беловику - подвергся существеннейшей переработке; черновой текст, сравнительно с окончательным, особенно интересен с точки зрения его приспособления для цензуры.

Цензура, конечно, предстояла в сознании Чернышевского и при писании романа в его первой редакции. Но, в чем-то сразу сдерживая себя, Чернышевский в других случаях писал свободно, очевидно заранее решив, что особенное внимание на эту сторону он обратит при окончательной отделке романа.

Обратим внимание на некоторые, наиболее характерные места.

Уже в самом начале Чернышевский снял фразы, несколько расширявшие тему: "Философ из этого выведет, что большинство всегда консервативно. Эстетик выведет, что трагедия влечет к себе мысль и чувство сильнее, чем фарс". И несколько ниже: "Консерваторы оказались правы, как всегда . Так мудрый ход истории всегда дает делу конец, более или менее удовлетворительный даже и для побеждаемой стороны" (347).

В "Предисловии" Чернышевский, по аналогичным соображениям, снял характерный публицистический выпад: "Зачем вы так много страдаете, люди? Нет вам никакой надобности страдать, кроме дикости ваших понятий. Поймите истину, и истина осчастливит вас" (356). Эти слова, написанные с проповедническим пафосом, сразу обращали мысль читателя (и значит властей!) к революционному пути переустройства мира - начинать с такой демонстративной декларации писатель счел излишним. {Ср.: Н. А. Вердеренская. Публицистическое и художественно-образное в произведениях Н. Г. Чернышевского.
– В кн.: Проблемы русской и зарубежной литературы. Вып. 4. Ярославль, 1970, стр. 157-166.}

В 1 главы первой, снова по тем же причинам, снят звучавший дидактически абзац, которым Чернышевский заключал пьяную исповедь Марьи Алексевны: "Верочка слушала, и женщина, казавшаяся ей чудовищем, теперь становилась понятно - это не зверь, как ей казалось прежде, нет, - это человек испорченный, ужасный, обращенный колдовством жизни в зверя, но все-таки человек. Прежде в Верочке была только ненависть к матери, - теперь она чувствовала, что в ее сердце рождается что-то похожее на жалость. Это был первый и сильный практический урок в любви к людям, как бы ни были они злы и испорчены" (366); особенно многозначительны последние две строки.

Явно выходили за границы темы и могли быть расширительно истолкованы слова от автора в 3 главы первой: "по наблюдению, внесенному во все романы, что дерзкий человек, не привыкший встречать сопротивления, трусит и бывает разбит наповал, как встретит твердое сопротивление" (373).

Иногда устранялась, казалось бы, мелочь. Однако она существенно усиливала социальное звучание. Так, в 4 главы первой снята деталь: "Полковник был очень важной фамилии" (374). Речь идет о Серже, который стал полковником только в воображении кухарки, но вторая часть фразы ориентировала на высшие круги и не была необходима. Поэтому в окончательном тексте полковник остался, а "важная фамилия" была устранена. Аналогично Чернышевский поступал и в других случаях. В 8 главы третьей черновика Лопухов кладет в грязную канаву "туза" "со звездой", т. е. генерала или действительного статского советника и именует его при этом: "Ваше превосходительство" (512); в журнале - "некто осанистый" и "милостивый государь" (147).

Снова то же самое в истории с дамой, для которой Кирсанов составлял каталог книг. Он произносит: "_Я, ваше-ство_ - назвал даму по ее титулу, _очень хорошему_" (512); подчеркнутого в окончательном тексте нет.

В назидание сыну этой титулованной дамы Кирсанов грозит дать ему оплеуху (513), - и это в журнале отсутствует.

Эти четыре детали из разных мест романа - все одного плана.

Очень характерной переработке подверглось место о невесте Лопухова. На вечере в доме Розальских Лопухов объявляет Верочке, что у него есть невеста. В окончательном тексте разговор ведется так, что читатель некоторое время готов верить в ее реальность. В черновике (4 главы второй) это место звучит совсем иначе: Лопухов объясняет Верочке, что у него "две невесты" - тем самым сразу обнажает нарочитость рассказа. С одной невестой (наукой) "мы ставим на лампу реторты, режем лягушек", с другою (бедность, нищета, неустройство жизни, в более широком плане - революция) Лопухов постоянно, несколько раз сталкивается в течение дня (405-406). Таким образом, фиктивность, аллегоричность "невест" формулируется в разговоре с Верочкой сразу же и только для Марьи Алексевны сохраняется почти фарсовый рассказ об обручении и пр. {Ср.: М. Т. Пинаев. Комментарий к роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?". М., 1963, стр. 34-37.}

В 6 главы второй сняты публицистически звучащие слова от автора, выводящие за непосредственные сюжетные цели данного отрывка: "Нам нужны факты. И факты - я ничего не рассказываю, кроме фактов, - хороши они, дурны они - мне что за дело, - сами судите, правдоподобны они или нет по вашему мнению, это зависит от того, в каком кругу вы жили, с какими людьми знались. Я полагаю, что мнения того, другого и третьего не имеют никакого влияния на достоверность самого факта, а свидетельствуют только о степени развития людей, выражающих о нем то или другое мнение" (415).

Настойчивое подчеркивание того, что Лопухов - материалист, показалось Чернышевскому излишним; в черновике (9 главы второй) был, а в журнальном тексте полностью исчез довольно большой, издевательски звучавший абзац, в котором есть такие слова: "по своему образу мыслей Лопухов был, что называется, материалист. Что можно сказать в извинение такому дурному свойству Лопухова? Разве только то, что он был медик и занимался естественными науками, - это располагает к материалистическому взгляду. Но, по правде сказать, и это извинение плоховато Стало быть, от заразы можно предохраниться Он был материалист, - этим все решено, - и автор не так прост, чтобы стал спорить против того, что материалисты - люди низкие и безнравственные" (428).