Чтение онлайн

Пятое. Планета Эльдорадо убедительно просит не рассматривать ее действия как содержащие что-либо враждебное. Они не направлены против интересов Ойкумены и являются вынужденной мерой, продиктованной обстоятельствами.

Шестое. Планета Эльдорадо надеется, что положения и принципы морально-этического кодекса, определяющего жизнь человечества, заставляет Солнечную систему воздержаться от каких-либо необдуманных действий, способных причинить лишь вред дальнейшему развитию человечества.

Человек на кафедре отложил бумагу и взял вторую:

– К меморандуму приложены надлежащим образом оформленные протоколы референдума.

Он замолчал и молчал секунд десять, словно хотел сказать что-то важное, разом прояснившее бы все загадки и исправившее все несуразности. Потом тихо сошел с кафедры. Словно тугая струя воздуха от вертолетного винта колыхнула густыми волнами траву – по залу метнулся невнятный многоголосый гомон, тревожный шум, – из конца в конец. Он никак не мог перейти во что-то осмысленное. «Триста человек изо всех сил пытаются проснуться, – подумал Снерг, – и не хотят поверить, что не спят…» В следующий миг он понял, почему председателем Совета на второй срок был избран Данилин. Данилин встал и четко сказал:

– Объявляется перерыв на два часа.

Это был наилучший выход. Никаких решений сейчас принять невозможно, обсуждение, начнись оно через минуту, лишь выявит общую растерянность изумленных людей, превратится в сакраментальный «шум на сцене» – неразборчивое бормотание толпы статистов. Просто необходим был перерыв – для того, чтобы узнать что-то (если удастся). И для того, чтобы люди могли выплеснуть свою растерянность, излить ее в сумбурных разговорах, а затем спокойно и обстоятельно обдумать, что говорить и что делать. Вот так. Все правильно, и никак иначе.

Снерг посмотрел на пустую кафедру, и у него мелькнула мысль, заманчивая и яркая, и тут же пришлось ее прогнать – такие мысли хороши в двадцать, но в тридцать начинаешь уже проводить черту между мушкетерами и мушкетерством… Он поднялся и взял камеру – он был журналистом и все собственные эмоции предстояло зашвырнуть в долгий ящик: перед ним была информация, помеченная там тремя – тридцатью тремя звездочками, – мгновение (правда, отнюдь не прекрасное) остановилось, предстояло схватить его и превратить в то, что вскоре увидят миллионы людей. Вторая древнейшая профессия. Ведь и кроманьонцы, уходившие на поиски новых охотничьих угодий, были журналистами в какой-то мере – они наверняка рассказывали не только о количестве зверей, но и реках, долинах, горах…

Мгновение остановилось.

«Алена, мой милый Мефистофель, – подумал он с тревожной тоской. – Ребята. Но ведь дядя Мозес просил не беспокоиться, дядя Мозес, который в свой последний вечер вопреки всем прежним ошибкам (а были ли ошибки?) словно обрел дар прорицания…»

Работа предстояла не такая уж обширная – серьезное пока не началось. Снерг снял крупным планом нескольких беседующих, их лица, рассыпанные на кресле и на полу листы бумаги – забытый доклад, который, не замечая, топтал докладчик, – записал обрывки разговоров. Взгляд зацепил лицо, выражавшее, помимо удивления, и начавшуюся уже работу мысли, – и Снерг кошкой метнулся к Шагарину, социологу, специализирующемуся на внезапных поселениях, улучил момент, когда тот отошел от рассыпавшейся кучки людей и не успел пристать к другой, вежливо-непреклонно оттер социолога в сектор пустующих кресел и молча приблизил к его лицу микрофон. Отказа он не боялся – все здесь сейчас в таком состоянии, что готовы говорить с кем угодно, лишь бы не молчать…

– Это абсолютнейший нонсенс, – и впрямь без малейшего противодействия заговорил Шагарин. – В нынешнем обществе невозможно возникновение альтернативных существующей общественно-политической либо экономической систем, морально-этического комплекса, которые побудили бы одну из колоний отделиться от Ойкумены. Они и не отделялись, строго говоря. В меморандуме нет и тени намека на создание отдельного государства, на провозглашение независимости. Это и понятно – зачем, к чему? Просто потому, что захотелось иметь собственное государство? Чересчур уж по-детски… Любая населенная планета и так, если ей заблагорассудится, может обзавестись всеми атрибутами – флаг, герб, – только к чему? Мальчишки в летнем лагере на каком-нибудь островке еще могли бы провозгласить свое «государство», но и им это надоело бы еще до окончания каникул. Нет, ни о какой вспышке «космического сепаратизма» говорить нельзя. Сводя все к одной фразе, они почему-то решили на неизвестный срок запереться у себя в доме. Вот и все.

– Однако информация, собранная Сергачевым? – спросил Снерг.

– Это странно. И только. И заниматься этим должны не социологи и не общественные деятели. Кто-то другой. Может быть, как раз вы. Лично я отметил в происшедшем один любопытный и не поддающийся объяснению нюанс. Результаты голосования – единогласно. Понимаете, ни одного голоса против провозглашения экстерриториальности. Никогда еще не бывало в истории человечества, да и нашего общества, чтобы среди нескольких сот тысяч человек, пользующихся абсолютной свободой волеизъявления – а я не верю, что хоть в ничтожной мере был допущен отход от наших этических норм, – не нашлось хотя бы одного человека, имеющего особое мнение…

– Подождите, – сказал Снерг. – Пример: к Земле движется огромный астероид, способный затопить, как в свое время Атлантиду, целый континент. Кто же проголосует против уничтожения астероида?

– В первую очередь планетолог, который предложит не уничтожать астероид, а изменить его орбиту на безопасную с целью последующего изучения «гостя». Вы неудачно выбрали пример. Можно, конечно, хорошенько поломав голову, изобрести какой-нибудь казус, но речь-то идет о совершенно конкретном случае. Это единодушное голосование – самое темное место во всей истории, но оно как раз и убеждает, что рассуждать об атавистической вспышке сепаратизма глупо – уж в этом случае могли бы найтись оппоненты. А если, следуя традициям стереобоевиков, предположить, что кто-то фальсифицировал результаты голосования, то для вящей убедительности он проставил бы процентов пять-шесть – «против».

– Однако они задержали наших людей.

Шагарин взглянул внимательно:

– У вас там… застрял кто-нибудь?

– Любимая женщина, – сказал Снерг. – И друзья. Там ведь сейчас не одна сотня туристов.

– Но отчего вы решили, что их там задерживают силой? Молчите? Со всей уверенностью можно сказать только одно: что-то там произошло. Что-то очень серьезное, если все население единодушно проголосовало за временную изоляцию. С точки зрения социологии они – не социум. Всего-навсего еще один космический форпост, внеземная станция, какая разница, триста человек там или триста тысяч…

– Мне это уже говорили.

– Кто? – Шагарин машинально перевел взгляд на окружающих.

– Мозес Сайприст за несколько часов до смерти.

– Он занимался еще и Эльдорадо?

– Он многим занимался, – сказал Снерг. – И я тоже.

– И что же?

– У меня есть гипотеза, – сказал Снерг. – Я знаю, что вы, как и многие, относились к Сайпристу… ну, не как к пустоцвету, но как к насморку – он существует, хотя особо не вредит. Я никого не упрекаю, что ж… Алхимики, да. В какой-то мере. Только мы почему-то забываем, что алхимики, пусть и не найдя философского камня, тем не менее что-то да сделали для человечества. Бетгер, например, так и не добыл золототворящую тинктуру, но дал Европе фарфор. И это не единственный пример. Может быть, и в наш век впереди химии должна идти своя алхимия, впереди астрономии – астрология, впереди гиперфизики – флогистон…

– Что вы хотите всем этим сказать?

– У меня есть гипотеза, – сказал Снерг. – Грандиозная, не боюсь этого слова…

– Она как-нибудь объясняет сегодняшний сюрприз?

– Боюсь, что нет.

– Тогда вам придется подождать, как бы грандиозна ваша гипотеза ни была. Сейчас нам нужно только одно…

Он был прав, и сердиться на него не следовало. Снерг откланялся и пошел к выходу.

– Стах! – остановил его Кадомцев. – Вы в Глобовидение? Лучше подождать несколько часов, иначе мы просто прибавим к двумстам ошеломленным людям еще несколько миллиардов…