Чтение онлайн

И первое, и два последующих интервью Севель запомнила смутно. Она плохо себя чувствовала, была слаба и потому едва отвечала. Единственное, что вызвало её недоумение – то, как активно журналистка фотографировала новорожденного. Севель спросила у Аники, разрешил ли это муж, но в ответ старшая жена Нумерия только зло цыкнула. Намного позже Севель поняла, что, видимо, Анике очень много заплатили.

Ещё журналистка допытывалась, как зовут малыша, а узнать это у Нумерия Аника то ли не догадалась, то ли не успела. Чтоб отвязаться, молодая мать ляпнула: «Славента», что и было моментально записано.

А на следующий день в больницу пришёл взбешённый Нумерий. Он много кричал и избил Анику прямо в палате. По его взгляду было понятно, что он охотно вздул бы и роженицу, но не посчитал это правильным и потому отвёл душу на старшей жене. По его крикам легко было понять, что именно ему не понравилось: он оскорбился, что женщины сами назвали ребёнка, и он, отец и муж, узнал об этом из газет. Поскольку новое имя даже стоит в заголовках, изменить ситуацию уже нельзя, и малыша придётся назвать Славентой. Имя, конечно, неплохое, но почему отца всего лишь ставят в известность, будто постороннего?!

Собственно, он мог выразить недовольство и чем угодно ещё, и в любой другой форме – кто стал бы ему мешать? Унять Нумерия смог только врач, величаво спустившийся со своего этажа, чтоб строго выговорить посетителю, что в стенах больницы и на глазах у новорожденного разбираться с жёнами при помощи кулаков и криков – не дело, пусть до дома потерпит. А роженицу и вовсе не стоит бить, это неуважение к сыну и факту его появления на свет. В честь его рождения можно бы и простить женщине этот несомненно серьёзный промах.

– А я разве собирался её бить? – отдуваясь, ответил Нумерий, опуская руки. Он утомился и стал покладистым. А может быть, в нём заговорило благодушие – в самом деле, ведь уже второй сын, повод очень многое простить.

– Ну, пощёчину дать, положим, и стоит, чтоб такие ситуации не повторялись, но не сейчас. Роженице надо окрепнуть. Дайте ей время, и когда вернётся домой, выясните все вопросы. Только не бейте, когда у неё на руках будет младенец. Это опасно для мальчика… Малыш хоть и маленький, но здоровый, у вас нет причин беспокоиться, однако любой младенец требует осторожного обращения.

Нумерий, вполне успокоенный, вручил врачу конверт и пошёл следом за ним – обсудить всякие подробности. А избитая Аника поднялась с пола и обтряхнулась, поправила одежду.

– Хорошо, что в палате, а не на улице. Тут хоть полы чистые… Тебе следует быть мне благодарной, ведь я одна получила за нас обеих. Тебе стоило промолчать, когда журналистка спрашивала имя.

– Но она так настаивала…

– Так и что? Называть сына должен отец, и тебе следовало об этом помнить. Ты меня подвела. Больше так не делай… Я пришлю к тебе Неру и Радель, они помогут, если понадобится.

– Радель? Стоит ли её отправлять, ей будет тяжело…

– У неё одной уже взрослая дочь, а остальные женщины нашей семьи все заняты. Радели тоже нужно что-то делать, иначе какой от неё толк.

И Севель в сердцах подумала, что жалости, как и справедливости, нет даже там, где семью ведут самые честные женщины. Может быть, жалость и справедливость вовсе не совместимы с жизнью?

Ночью в больнице начался переполох. Севель проснулась от шума и голосов, приподнялась на постели и сразу увидела, как испуганная сиделка вынимает младенца из кроватки. Первая мысль была – как жаль драгоценные моменты спокойного сна от кормления до кормления. Вторая – стоит ли вообще так беспокоиться, мало ли что экстренное может происходить в больнице? Третья – эй, а почему вдруг кто-то трогает её ребёнка без её ведома? Но тут сиделка схватила роженицу за руку и потащила её за собой. Напор её был таким уверенным и сильным, что вопросы застряли у Севель в горле. Она позволила оттащить себя по коридору к задней лестнице, и там женщины устроились в полутёмной процедурной. В крошечном холодном кабинете, как и почти везде в больнице, горели тусклые лампочки, чтоб можно было разглядеть смутные очертания мебели, шкафов с лекарствами и инструментов, но не более того. Полусонная Севель наконец-то попыталась было задать сиделке вопрос, но замочала, стоило той замахать рукой, мол, молчи.

Слышались шаги и шум, потом какой-то звон и ещё грохот. Потом зазвучали голоса, и это не могли быть голоса врачей или медсестёр. Эти звучали слишком грубо и гулко. Работники больниц разговаривают не так. Сиделка прижалась к Севель – чувствовалось, что она сильно испугана, почти дрожит. Потом наклонилась к уху Севель и прошептала:

– Я так и знала, что они за тобой придут.

– Кто придёт? – сдавленно ахнула та.

– Они точно украдут тебя и продадут кому-нибудь. Полно же мужчин, мечтающих о сыне.

– Что за ерунда… – И тут Севель замолчала. Тон у собеседницы был очень убеждённый. И убеждающий.

Шум не утихал, и молодой женщине стало по-настоящему страшно. А что если её спутница права? И что будет с нею, если её похитят и где-нибудь в чужом подвале принудят рожать так часто, как она сможет? А что будет с малышом? От ужаса у неё потемнело перед глазами, ноги ослабели, захотелось лечь прямо на ледяной линолеум. Отдышавшись, Севель прильнула к сиделке посильнее и едва слышно взмолилась:

– Помоги мне, пожалуйста! Спаси меня!

– Да уж, думаю, что я должна… Давай, иди сюда, в шкаф. А малыша я отнесу в ближайшую палату, положу к какой-нибудь девчонке. Не волнуйся, я точно запомню, где он будет лежать. Да и не перепутают – это же мальчик. Ну давай, заберу…

Но Севель отчаянно прижала к себе ребёнка. Несмотря на страх, понимание было ясным – малыша она из рук не выпустит. Ни за что. Хоть убивайте. Она не смогла бы сформулировать суть своих опасений, но сейчас это не имело значения. Она замотала головой, и, отметая все уговоры, осталась тверда. Сиделка явно выглядела расстроенной, продолжала шептать, что младенец обязательно пискнет в самый неподходящий момент, но всё-таки помогла своей подопечной забраться в шкаф, плотно притворила за ней дверь.

Севель тут же на ощупь дала младенцу грудь – он спал, но предложенное всё-таки взял и после нескольких глотков заснул намного крепче. Молодая мать успокоила себя мыслью, что если даже малыш проснётся, он предпочтёт сперва поесть, а уж потом кричать. Может быть. Если повезёт.

Сапоги грубо грохотали по этажу, потом шум удалился, потом снова затих. Откуда-то издали прозвучал сдавленный крик, и от испуга Севель сильнее прижала к себе ребёнка. Тот тихонько всхлипнул и заворочался, так что мать поспешила ослабить хватку. Страх туманил голову, но и делал Севель всё холоднее и холоднее. Обдумывать происходящее не выходило, зато тело наконец прекратило трясти. Женщина вдруг поняла, что готова действовать, если потребуется, точно по ситуации, а уж там как получится. Когда это телесное спокойствие снизошло на неё, потихоньку покой начал овладевать и сознанием.

Севель просидела в темноте, тесноте, окружённая запахами старых половых тряпок и мыла, так долго, что казалось, мир за это время успел перевернуться. Потом она окончательно устала от страха и, усевшись поудобнее, чуть ли не задремала. Она умела терпеть.

Эта безучастность оказалась кстати. Через время зазвучали совсем другие шаги и голоса, они наполнили родильный дом, но ощущалось это иначе, чем раньше, не угрожающе. Спустя сколько-то минут Севель услышала голос врача, и довольно спокойный. И потому с трудом, потому что тело затекло в скорченном состоянии, всё-таки вылезла наружу.