Чтение онлайн

Не изменившись, строгое лицо каменной девы продолжило сверлить взглядом дочь.

Со стороны входа вдруг зашуршало. Наверное, там скатилось несколько камешков. Элле замерла, вглядываясь во тьму. Ее расширившиеся зрачки казались бездонными. Она тоже боялась, – боялась того, что их застанут с человеком в святыне.

– Ерунда. Это старики играют между собой в кости. – Успокоившись, тихо прошептала любимая. – Иди сюда, поздоровайся с мамой.

Уолласа передернуло. Он с яростной, только в сердце гор возможной чувственной остротой осознал, что не хочет лезть рукой внутрь прорехи. Прикосновению к трупу воспротивилось все его существо. В животе все свело от ужаса и отвращения, но Элле смотрела, ждала, и глаза ее лучились теплом. В отличие от Уолласа, гномья дева здесь была на своем месте.

Пришлось тоже опускаться на колени и смиренно подползать ближе. Ширины отверстия едва хватило, чтобы пропустить руку, обернутую стриженым мехом тулупа, рукав собрался, точно чулок. Обнаженную кожу обожгло холодом. Потом он почувствовал под пальцами что-то мягкое и словно бы липкое.

«Это паутина, это пух козленка на платье» – Уоллас пытался сам себя убедить. Но какие здесь пауки? Платка там тоже быть не могло, достаточно взглянуть на суровый лик памятной статуи. Мать Элле кружева отродясь не носила, только ряды цепей толщиной в палец, вон они, искусно высечены и покрыты золотой и серебряной краской.

Вытерпев пару мгновений, Уоллас непростительно быстро уступил место возлюбленной. Девушка долго держалась за останки родительницы, что-то бормоча побледневшими от холода губами. А Уоллас жаждал лишь одного, поскорее вернуться наверх, на открытую землю под высокое небо.

Какая-то часть его еще тогда поняла и приняла горькую правду: их любви не суждено окончиться браком. Но другая все не хотела мириться.

Дерева больше не требуется. Дров должно хватить на всю предстоящую зиму. Теперь по ночам Уоллас копает канавы для отвода избытка воды от трактира. Он зовет вайна Тохто «хозяевами». Его служба мало чем отличается от сезонных заработков в родном Акенторфе. Только здесь вместо денег рассчитывают ведерком с помоями.

Перемазанный с головы до ног красной глиной, Уоллас плетется по двору. Из одежды на нем только набедренная повязка. Подсохшая грязь противно натягивает кожу и трескается на раздавшихся мышцах. Фыркнув, он щиплет себя за брюхо. Жира даже на захват не осталось.

На плече он тащит собственноручно справленную копалку. Эльфийская лопата что садовый совок, и ковырять ей не хватает терпения. Ветер, холодный, сырой, уже будто осенний, пробирает до самых костей. Пахнет грибами, болотом и плесенью. Уоллас вздыхает. Ему вспоминаются местные бани, ласковая вода, – в тот последний миг, когда Уоллас смел верить, будто у него может быть доброе будущее.

На заднем дворе перед дровницей стоят Им и хья, понуро комкающий в руках заношенную шапку и вылизанную дочиста миску, – батраков недавно кормили. Рвано остриженные грязные волосы хья забавно вихрятся, слишком короткие по сравнению с тем, как пристало носить светлым эльфам. Уоллас давно смекнул, что это значит: хья раб, так же, как все оболваненные батраки.

Те возятся рядом с большими котлами, выскребают песком. Батраков чужая беседа не интересует, да и Уолласа, в общем-то, тоже. Им говорит на лунном языке, который Уоллас по-прежнему не понимает. От слов хозяина хья опускает голову, точно нашкодивший пес поджав открытые уши. Трактирщик не Черенок, он никогда не орет на прислугу. Но от его тона почему-то даже Уолласу страшно. Весь как-то сжавшись, хья даже не пытается объясниться.

Уоллас без интереса смотрит на подпорченное свежим побоем лицо и холодеет от внезапного узнавания. Выражением оно точь-в-точь морда Друга.

С кислым видом беспредельной усталости Им вздыхает, обеими руками оттягивает назад со лба пряди, отбирает у парня тарелку и с оттяжкой бьет посудиной по голове. Пытаясь прикрыться, хья теряет равновесие, костыль его не удерживает, раненая нога подламывается, и калека валится в грязь. Все с тем же унынием трактирщик несколько раз пинает скорчившегося в попытке прикрыться невольника, затем отшвыривает тарелку и оборачивается к Уолласу.

Заглядевшиеся на сцену батраки поспешно возвращаются к своим делам. В этот раз с искренним рвением.

– Кайсе, Олас, почему один ты здесь работаешь!? – Выплевывает Им. Лицо его кажется старым, словно за день эльф набросил пару десятков годов.

Позади трактирщика, всхлипывая, ворочается в грязи хья. По виску через щеку на шею ползет теплая ленточка крови, заставляя брюхо голодно сжаться. Принудив себя отвернуться, Уоллас кивает на эту вроде бы похвалу.

– Может, ему зубы выдрать? Ходит с клыками, мерзавец… – Вслух рассуждает трактирщик, видимо, не заметив, что продолжает говорить на всеобщем. Вид у него озабоченный, совсем как у хозяина, рассуждающего, когда лучше скотину клеймить. Затем эльф поднимает глаза. – Олас, у хмырей тебя ожидает Малена.

3

Он не думал, что ожидание встречи окажется настолько мучительным. Уоллас с трудом доносит себя до собственной халабуды. Ноги оскальзываются, месят глину, не слушаются. В груди все стучит, и от волнения муторно так, что, кажется, вывернет прямо на землю.

Ему приходится остановиться и переждать дурноту. Уоллас опирается о бревна свинарника, делает несколько вздохов и выдохов, но голова все равно идет кругом, а сердце слишком дробно стучит.

Что он чувствует? Чего ждет? Или боится? Сам не может сказать…

Еще издали Уоллас слышит бешеный гвалт. Магда устроился на чурбане рядом с жилищем хмырей. Его не тревожит, что те беснуются, грохочут цепями, заходясь в страшных хрипах из-за вырванных языков.

Выродки охраняют хлев и лежку своего вожака.

«Чужак! Чужак!» – Понимает их ярость Уоллас. Да, теперь так и есть. Магда – чужак.

Эльф одет в свои черные тряпки: шерстяную фуфайку, неопрятные куртку с портами. Но вместо щегольских сапог он в грубых плетенках, оружия и украшений при нем, разумеется, нет. С первого взгляда все ясно.

– Ну, как ты? – С деланным интересом тянет Магда, обращаясь словно к доброму другу. Простоволосый, с испачканными в чем-то жгутами волос и размазанным по щекам углем, он смотрит сквозь Уолласа мутными серыми глазами.

– Че тебе нужно? – Шикнув на подопечных, отрезает Уоллас.

Скорей бы вернуться к своим канавам и продолжить копать. Копать так долго и так глубоко, чтобы вырыть себе по мерке подходящее место.

Моргнув, Магда с усилием поднимается. Его заметно шатает. Плетенки ему велики, ступни вышагивают из них, как из отцовских ботинок.

Магда по-птичьи склоняет голову и скалится нечищеными зубами:

– А ты, выходит, за жратву продался Тохто.

Задохнувшись, Уоллас не может ответить. Его душу попросту вышибает из тела.

И теперь он, обалдевший, птицей смотрит откуда-то сверху: вот могучие кипарисы, обрамляющие болота Лунных Камней, везде туман, в нем вязнут убогие сараи без окон. Вон трактир, где хозяйствуют всем недовольные Тохто. У гостиницы трутся избитый хья и батраки. Сопят постояльцы, колготятся запертые хмыри, а вот притулился его жалкий шалаш. Рядом стоят две фигуры. Одна рослая, крепкая, серокожая, можно черты лесной нечисти рассмотреть. Подле качается пьяный черный дохляк.