Чтение онлайн

– Он ничего мне не заплатил. – Продолжает заплетающимся языком Магда.

И Уолласа все понимает. Из ослабевшей ладони вываливается забытый в ней черен самодельной лопаты.

– Востопырка… – Заканчивает темный, неопределенно махнув в сторону трактира.

А когда-то он это мерзкое существо уважал. И ненавидел. И завидовал. И боялся. И даже верил ему. Но сейчас все затмевает брезгливость.

Уоллас ловит эльфа за расписную руку, двумя пальцами за запястье. С силой дергает, – всей ладонью прикасаться противно, – и валит на землю. Сквозь гул крови в ушах слышит, как снова заходятся ублюдки в сарае.

Одурманенный Магда способен лишь вяло корчиться. Он вязнет в пустышках проклятий, пачкается в жидкой грязи и становится скользким как угорь. Уоллас набирает полную ладонь глины и затыкает ей погань зубастого рта. Плюха грязи смачно шмякается на лицо, Уоллас хватает еще, вдавливает в худую морду, заставляет эльфа давиться, глотать, не замечая, что ладонь уже искусана в клочья:

– Вот! Вот твоя плата. Вот она. Подавись, мутная сволочь! Подавись!

Потом Магда странным образом выворачивается. Получает кулаком по печонкам, всхлипывает, лягается и, спотыкаясь, сбегает. Опустошенный Уоллас швыряет вслед желто-бурые комья земли.

Вместе с трехпалым батраком Уоллас перетирает траву для эльфийских лепешек. Они работают в мельничном сарае без окон, насупившемся заросшей мхом крышей. Рядом со входом устроен деревянный бочонок с изогнутым крюком черпака, при нем холстина для обтирания ног. В работные дни подле мельницы собирается лужица, и стоит разбитая старая обувь невольников.

Хорошенько обмыв голые ступни, Уоллас упирается в планку бревна и до треска в башке ходит по кругу, толкая перед собой тяжеленный валун. Раньше работники Тохто мололи сами, вчетвером впрягаясь в ярмо, но Уоллас справляется с делом один. Когда сухие зерна и стебли превращаются в крошево, ущербный батрак бережно, до последней щепотки убирает все в чистый холщовый мешок. Уоллас успевает перевести дух.

Лепешки из поганой, лишь на четверть состоящей из зерен муки пекутся двух видов. Одни на воде, тонкие, будто пласты обжаренной кожи. В них заворачивают нехитрую жрачку, в основном корешки с болотными овощами. Вторые жирнее и толще, вымешиваются с яйцом и даже иногда с молоком, и подаются только щедрым гостям. Эльфийский хлеб Уоллас издали видел, попробовать не удалось, – не считать же редкие прокисшие корки в помоях.

В сарай бочком протискивается хья, не снимая обувки, остается стоять на самом пороге. Молча, голодно смотрит на мешочек с мукой. Уоллас продолжает толкать по кругу валун, и парень то пропадает, то вновь появляется. Как и все остальные батраки, трехпалый низшего не замечает.

«Это же хья, всего мужского рода позорище», – напоминает себе Уоллас. Но ему все равно жаль вечно избитого тощего эльфа. Должно быть, потому что тот свой, трактирный, тоже служит в «У Тохто». И не может смириться с уготованной участью.

Помедлив, калека робко заходит в сарай. Навалившись на костыль, с заметным трудом опускается на колени у мукомолки, в грамотном месте, куда не попадает мука, и где, пожалуй, можно в обувке стоять. Беспалый утирает морщинистое лицо культей ладони, и что-то ворчит. Но хья не гоняет, позволяя смотреть за работой. Старик бережно собирает остатки муки, затем подбрасывает в круг несколько хапок травы.

Рыкнув, Уоллас вновь начинает толкать тяжелую глыбу. Плотные стебли превращаются в пыль.

Уоллас любит трудиться. Дело наполняет его существование смыслом. Помогать Иму. Помогать Черенку. Помогать доходяжным батракам. Холить своих злобных хмырей. Получать ведерко с помоями. После мельницы полагается гуще добавка…

Взгляд скользит по сивым от возраста бревнам, и сам собой попадает на хья, ползет по бедняге, привычно проверяя, выдрали ли тому зубы. Это почему-то волнует Уолласа, – он представляет, как били бы резцы ему самому. От одних мыслей ломит всю челюсть. Зубы, вроде, остаются при эльфе. Зато щеки еще сильнее ввалились. И на скуле появился свежий синяк.

Смотрит хья всегда исподлобья, зло и затравленно. Тохто, наверное, пытаются приручить парня голодом, но Уоллас знает, что хозяева ошибаются. Это как с норовистым псом, – пес станет только дичее. Но собак в Лунных Камнях вовсе не водится.

Как зачарованный, хья пялится на муку и травинки. Уоллас опускает глаза на свои ступни, они испачкались в хлебной пыли, став почти человечьего цвета. Он сам над собой потешается – вот же дубина, в любой трухе прошлое ищет!

Неправильно истолковав звуки, трехпалый старик подбрасывает свежую связку стеблей. Уоллас бездумно наклоняется, подбирает пару штук с солидными зерновыми головками и швыряет их хья на колени. Тот быстро поднимает глаза, – бледно-розовые, донельзя удивленные.

Уоллас делает вид, что ничего не произошло, и косится на батрака. Тот пожимает плечами и мрачно скребется под колпаком, вшей гоняет. Перечить Уолласу он не решается. Описав еще один круг, Уоллас давит улыбку: дрыщ уминает метелки. На сердце теплеет. Довольный, он двигается дальше и обнаруживает Има в дверях.

Хозяин бегло осматривает мукомолку, и взгляд его останавливается на низшем рабе. Тот замирает, с обжеванными стебельками в чумазой ладони. Был бы псиной, точно бы попытался загрызть, но что он может, слабый калека?

Раздосадовано покачав головой, трактирщик закатывает рукава свежей рубахи. Трехпалый молчит, отчего-то не выдавая Уолласа. Он изучает мучные мешки с таким интересом, словно там выпочковались наследники. Под тяжелым взглядом хозяина хья нащупывает костыль и с трудом поднимается на ноги.

– Олас, останься, – распоряжается Им. В конце пару слов на местном выплевывает, и батрак с готовностью ускользает в проход. Уоллас успевает различить выражение безмерного облегчения на рябом лице старика.

Так в сарае остаются только виновные. Хья тяжело наваливается на раненую ногу и выставляет остатки стеблей словно кинжал. Трактирщик долго на него смотрит, ковыряя когтем белую бровь. Парень опускает глаза.

– Это я ему дал. – Не выдержав, сознается Уоллас. – Я виноват, пожалел.

– Знаю. – Бесстрастно откликается Им. – Но гада надо ломать.

– Я виноват. – С нажимом повторяет Уоллас. – Если хотите, накажите меня. Он у вас скоро сам сдохнет.

Мгновение трактирщик смотрит на него с интересом. А потом с подкупающей искренностью разводит руками и заламывает их в замок на затылке:

– А с ним что делать?! Калечным мерзавцем эти перекатные брюхи из Арена расплатились за весь будущий год. Теперь, считай, даром обхаживать ртов так не мало. Его вайну задрали, родне он не нужен, трудиться в хозяйстве не приспособлен. Жополазы жалуются, что бестолковый, не хочет ниче, чем они там развлекаются. Каждый раз приходится нудить его силой. Свою работу не делает. Тогда зачем он трактиру? Имя нам испоганить?

Уоллас открывает и закрывает клыкастую пасть. Слышит, как цокают твердые колья зубов, и эхо отдается в затылок. Страсти какие. Родные братья в обмен на стол и кров болезного продали. Разве так можно?!