Чтение онлайн

Известнейшее произведение Лессинга – трагедия в прозе «Эмилия Галотти» («Emilia Galotti», 1772) тесно связана с «Гамбургской драматургией», в шестой главе которой на трагедию возлагалась миссия «приводить в трепет венчанных убийц», срывать личины с тех, «кого закон не карает и не может карать», разоблачать «коварного злодея, кровожадного тирана, угнетающего невинность». В трагедии «Эмилия Галотти» обличается преступление самодержавного итальянского князька, согласившегося ради обладания понравившейся ему девушкой на убийство ее жениха и не способного даже признаться в своей ответственности за это злодеяние и за последующую гибель главной героини. Несмотря на итальянские имена, зрителю и читателю ясно, что аналогичные события были возможны и в Германии того времени. Поучительность трагедии заключается не только в фабуле пьесы, но и в характере главной героини. Трагизм ее положения не только в том, что она попадает во власть деспота, но и в том, что она не уверена в своей неизменной стойкости, во внутренней способности противостоять соблазну. Желая избежать возможного падения, Эмилия просит отца заколоть ее, что тот и делает, не видя иных путей спасения чести своей дочери. Гибель Эмилии не означает, однако, ее морального поражения; напротив, она демонстрирует, что бюргерская честь выше эгоистических устремлений монарха, уверенного в своей безнаказанности и вседозволенности.

Плодом размышлений Лессинга о религии и церкви явилась написанная белым стихом философская драма «Натан Мудрый» («Nathan der Weise», 1779) – «драматическое стихотворение», по терминологии писателя, намекающего на несценический характер произведения. Еще ранее Лессинг писал, что религия и Святое Писание – это не одно и то же, из чего он сделал вывод о допустимости критического отношения к канонизированным церковью текстам. Эти мысли легли в основу «Натана Мудрого». Центральной же проблемой пьесы стал вопрос о том, существуют ли вообще религии, могущие претендовать на абсолютную истинность? Разрешение вопроса заключено в притче о трех кольцах, которую рассказывает султану Саладину еврей Натан. Смысл притчи в том, что истинность религии доказывается не писаниями и обрядами, а уровнем нравственности ее последователей. К числу таких нравственно высоких людей относится в драме еврей Натан, терпимый к верованиям других, умеющий подниматься над религиозными предрассудками. Полной противоположностью ему оказывается иерусалимский патриарх, готовый, основываясь на церковных текстах, обречь людей на гибель во время крестовых походов. Отсюда следует вывод, что истинность и ценность религии – в ее функции нравственного воспитания людей. С этой точки зрения все религии одинаково истинны, поскольку они выполняли и выполняют определенную воспитательную миссию, и одинаково ложны, когда они претендуют на исключительность. Эту тему Лессинг развивает в эссе «Воспитание рода человеческого» («Die Erziehung des Menschengeschlechts»), написанном еще в 1777 г. и опубликованном в 1780 г. В этой работе Лессинг понимает историю как постепенное воспитание и совершенствование человечества, в результате которого наступит новая ступень нравственной зрелости – «эпохи нового, вечного Евангелия», когда потребность в христианстве с его, безусловно, положительными догмами добра и любви постепенно исчезнет в связи с нравственным прогрессом человечества. Это были очень смелые мысли, ударявшие по церковной ортодоксии, вызвавшие протест со стороны клерикалов.

Зародившийся в начале 40-х годов XVIII в. немецкий сентиментализм получает яркое развитие в творчестве Фридриха Готлиба Клопштока (Friedrich Gottlieb Klopstock, 1724–1803).

В своих теоретических работах – «Мысли о природе поэзии» (1759), «О языке и поэтическом искусстве» (1779–1780) – Клопшток настаивал на своеобразии поэтического языка, его принципиальном отличии от языка прозы. Эти идеи были полемически направлены против поэтики классицизма в целом, но прежде всего против тезисов Готшеда, считавшего искусство лишь подражанием природе. Клопшток же подчеркивал роль поэта-творца и настаивал на его большей творческой свободе.

Отвергая нормативность классицистической эстетики, Клопшток расширил метрическую палитру немецкого стиха и стал новатором в области поэтического языка. Особенно широко Клопшток использовал различные античные стихотворные размеры, ввел белый стих. Помимо этого, он активно использовал «свободный синтаксис», включал в поэзию неологизмы – все это с целью нагнетания эмоций.

Долгие годы Ф. Клопшток трудился над эпической поэмой в 20 песнях «Мессиада» («Messias», 1748–1773) о смерти Христа. Поэт включает этот сюжет в сферу противоборства небесных и адских сил, где зло есть лишь необходимая ступень на пути к добру. Тема проникнутой религиозным чувством «Мессиады» – обретение человеком нравственного совершенства, его глубокие переживания. Особенно выразительным у Клопштока получился образ сентиментального демона Абадонны, падшего ангела, тоскующего об утраченных небесах и жаждущего прощения. Главным в поэме является не сюжет, а эмоциональные переживания персонажей. При этом поэт изображает себя одним из свидетелей событий, происходящих в поэме, и вся она окрашивается эмоциональным участием автора, его взволнованно-лирическим отношением к словам и поступкам персонажей.

Первые три песни поэмы, опубликованные в 1748 г., были встречены читателями восторженно, но затем интерес к «Мессиаде» стал уменьшаться.

Лирический характер поэтического дарования Клопштока полнее всего раскрывается в его одах. Содержанием оды впервые становится душевный мир поэта, что приводит к трансформации жанра на эстетической основе сентиментализма. Только возвышенность чувств делает их для Клопштока достойными поэзии. В его одах интимные переживания, связанные с любовью и дружбой, соседствуют с понятиями добродетели и славы, свободы и отечества, истины и бессмертия; лирические описания природы сменяются философскими размышлениями («К моим друзьям», «К Фанни», «Цюрихское озеро» и др.).

С начала 60-х годов Клопштока все больше увлекают патриотические мотивы. Идею свободы он воплощает в образе патриархально-добродетельной древней Германии («Мое отечество», «Герман и Туснельда»). В своих одах Клопшток обращается к германской древности – к мотивам древнескандинавской «Эдды» и рассказов Тацита о нравах и мифологии германцев. Поэт у Клопштока предстает как пророк, жрец, волнующийся о судьбе отечества. Оды поэта-сентименталиста весьма отличаются от произведений этого жанра немецких классицистов своей эмоциональностью, лиричностью, свободным обращением с ритмом. Некоторые из них были написаны белым стихом. Первый сборник од Клопштока увидел свет в 1771 г.

На 60-е годы приходится расцвет творчества еще одного писателя, менее известного современному читателю – кристофа Мартина виланда (Christoph Martin Wieland, 1733–1813). «Нежность, изящество, прозрачность, естественная элегантность», – так отозвался Гёте о языке Виланда в речи, посвященной памяти писателя (Goethes Werke in 60 B"anden, Sophien Ausgabe, Bd. 36. Weimar, 1893. S. 318).

Большое влияние на творчество Виланда оказал Лоуренс Стерн – родоначальник английского сентиментализма, автор насмешливых романов «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». При этом интерес Виланда к позднему английскому Просвещению не ограничивался литературой. Наиболее близким ему философом можно назвать Энтони Шефтсбери с его идеями о самосовершенствовании. Что же касается французского Просвещения, то, отчасти разделяя симпатии Руссо к природе и человеку, находящемуся в гармонии с ней, Виланд отвергал теорию естественного развития человека.

В 1768 г. вышел в свет большой роман Виланда «История Агатона» («Geschichte des Agathon»). Это был роман о становлении личности, первый немецкий воспитательный роман, в котором показано, как складывается характер героя, вырабатываются его взгляды при столкновениях с жизненными препятствиями.

Для изображения воспитания героя Виланд воспользовался заимствованным у Шефтсбери понятием «прекрасной души» и рассматривал становление личности как борьбу природных задатков добра с внешними влияниями до достижения гармонии человека с самим собой и с миром, до синтеза разума и страсти.

Если в «Истории Агатона» Виланд постарался показать путь героя к идеальному человеку, то роман «История абдеритов» – скорее, изображение недостатков людей. В занимательном изложении глупых поступков жителей греческого городка Абдеры автор проявляет себя мастером иронии.

Этот роман является одним из наиболее ярких произведений немецкого рококо, в котором показывавшим обнажена частная, интимная жизнь человека. Искусство рококо пользовалось античными мотивами, к ним обращается и Виланд, как знаток греческой и римской древности. Тема «абдеритской глупости» соединилась в романе Виланда с мотивами немецкого фольклора, типологически близкими ей. В первой же главе писатель сравнил абдеритов с шильдбюргерами, обитателями вымышленного «города дураков» – Шильды. Абдериты ограничены и невежественны и не принимают непохожих на них людей – например, Демокрита. Несмотря на легкий юмор и иронию, роман можно назвать философским, поскольку автор, как и в «Агатоне», размышляет о нравственном совершенствовании людей. Как пишет сам Виланд, он надеется на то, что наступит время, когда уже никто не будет поступать так, как абдериты.

Значительную часть наследия Виланда составляют стихотворные повести-сказки: от «Идриса» («Idris», 1768) до «Шаха Лоло» («Schach Lolo», 1778). Во многих из них присутствовал образ крайне чувственного человека, столь типичный для рококо, из-за чего Виланда даже упрекали в непристойности. Настоящим шедевром поэтического искусства Виланда стала поэма «Оберон» («Oberon», 1780) в стиле просветительского рококо, написанная легкими, изящными стихами и возвратившая к жизни традиции рыцарского романа. Содержание поэмы составляет повествование об испытаниях любви, верности и душевного благородства, которым подвергает влюбленных царь эльфов Оберон, усомнившись в человеческой добродетели. В ней обнаруживается столь свойственная рококо любовь к пышности, ярким краскам и фантастике. Сельскую простоту здесь сменяет великолепие Востока, городской шум – живописные луга, рыцарские битвы – изящные танцы. Пронизанная юмором поэма-сказка по своему содержанию вполне соответствует духу эпохи Просвещения, поскольку рассматривает нравственные проблемы.

На пороге 70-х годов немецкая литература вступает в новую фазу развития. Возросшее общественное и нравственное самосознание немецкого бюргерства породило кратковременное, но интенсивное движение, получившее название «Буря и натиск» («Sturm und Drang») по заглавию драмы Ф. – М. Клингера, одной из самых ярких фигур этого течения.

Движение «Бури и натиска» составляет неотъемлемую часть эпохи Просвещения. Оно вырастает на основе просветительской идеологии и связано с ее идеалами развития личности. Вместе с тем, оно принесло в немецкую культуру немало нового. Прежде всего, это отказ от последовательно рационалистического подхода к общественным, нравственным и эстетическим проблемам, который господствовал в Просвещении ранее. Как уже было сказано выше, это не было новаторством штюрмеров. Интерес к чувствам, свободу от строгих классицистических норм декларировали уже представители рококо и сентиментализма. Но для представителей нового течения были важны не просто чувства и страсти, а спонтанное, ничем не скованное проявление сильной личности, стремящейся к свободе, способной на бунт, хоть и не всегда могущей изменить существующие порядки. При этом в споре между общепринятой моралью и сердцем у них побеждает сердце. Для штюрмеров неприемлемы салонность и чрезмерный эротизм рококо (именно в этом они упрекали Виланда; участники кружка «Геттингенский союз рощи» даже демонстративно изорвали в 1773 г. том виландовских сочинений и сожгли его портрет).