Немного зло и горько о любви
Шрифт:
А вместо доброго Бога мне снится Коллекционер боли. Неужели я сама выбрала его себе в боги…
Приходила Маша. Тиха, подавлена. Я спросила:
– Из-за папиной смерти переживаешь?
– Йолки… да нет… Надо бы, наверное, но, черт, я совсем не могу реагировать на его смерть хоть как-то. Знаешь… почему-то вдруг вспышками в последнее время видится, насколько устали люди… насколько все предельно измотаны простым проживанием собственной жизни… и как можно ожидать от них участия в делах других? Помощи? Такой вот добровольной помощи, инициируемой сердцем, высокойпомощи, о которой не просят… Черт, как тесна колея обстоятельств и режима, это задает траекторию, и любые подвижки в сторону перегружают психику человека…
Как-то увиделось вдруг, что люди невиновны в своем равнодушии – это равнодушие работающего механизма. И Влад, наверное, не виноват в том, что не такой, каким я хочу его видеть…
– Знаешь, Маша, людям можно было бы помочь. Скажем, одухотворенность – безусловное спасение от механистичности проживания жизни. Но как ее залучить в программу, как и куда вживить человеку? Ведь не приживется же… механизм отторгнет этот «имплантат», старо как мир: «Дух желает противного плоти, а плоть – противного духу». А еще хуже – механизм «прожрет» этот «имплантат» собой и внутри себя образует мутант духовности.
– Да, – рассмеялась Маша, – фиг залучишь одухотворенность в любого-каждого… по-прежнему «дух дышит, где хочет».
Мы говорим с ней порой одинаковыми словами. Потом она ушла, а я написала Владу письмо о ней. Я хотела истолковать ему ее. Как толмач. Устранить хотя бы на время различие в их знаковых системах. Какая прекрасная глупость.
«Мне кажется, Влад, что в отношениях женщина предпочитает не говорить мужчине о том, что от него ожидает. Хотя – со временем – убеждается, что это чревато риском не получить нужного действия…
Со временем ей становится ясно: чтобы получить нужное от любящего мужчины – нужно просто попросить-сказать-выразить наиболее конкретно.
Но такое воздействие исключает из отношений элемент чуда угадывания —некой телепатии, свойственной влюбленным. Но свойственной точечно, а не непрерывно, ибо у мужчины, кроме женщины, есть он сам.
Женщине же хочется как можно больше этих точечных совпадений, ибо для нее это означает большее единение мужчины с нею.
Потому она рискует, пренебрегая прямым воздействием просьбы, а ждет угадывания.Ждет, и в большинстве случаев не дожидается, расстраивается, плачет, предъявляет мужчине факт несвершившегося чуда, чем повергает его в изумление, – откуда ему знать о ее ожиданиях, ведь „ты меня ни о чем не просила!“ – „но почему ты сам не понял?!“.
Мужчина становится в глухую защиту: „Я ничего плохого не сделал! Я вообще не знал!“ – женщина расстраивается еще сильнее, потому что ее попытки переключить его на себя саму проваливаются – мужчина еще сильнее отъединяется в этот момент, и женщина делает гиперштамповый вывод: „Ты меня не любишь“.
Потому что для нее любовь – предпочитание ее самой, постоянная настроенность, ну или хотя бы настраивание на ее волну.
Для нее любовь – небо с созвездиями точечных совпадений, и звезды должны быть везде, куда бы она ни посмотрела.
И даже понимая особенности устройства мужчин, изучив наилучшие методики взаимодействия М и Ж, применяя успешно на практике знания мужской психологии, женщина от себя отречься не может…
Иначе она станет еще одним мужчиной!
Поэтому она всегда будет ждать чуда угадывания.
И всегда надеяться услышать:
„А мне нравится угадывать тебя, и я радуюсь, когда это получается.
И досадую, что приходится отвлекаться от изучения малозаметных знаков, следов, которые помогли бы угадывать правильно.
Приходится заниматься чем-то еще в жизни, кроме тебя.
Женщина должна оставаться женщиной – существом иррациональным“.
Но нужно еще кое-что и от женщины: она должна тратиться душевно на то, чтобы никогда не привыкать к угадыванию. Не потреблять – благоговеть чуда.
Я так надеюсь, что вам удастся понять друг друга. Мы так неслучайно все переплелись…
Я иногда пытаюсь понять, что такое пошлость.
Ну, знаешь, открываешь рот и говоришь: „Пошлость – это…“ и замолкаешь. И я тут подумала-подумала и попробовала сказать так:
„Пошлость – это недочестность“.Художественная, социальная, нравственная недочестность, боязливое недопроникновение в глубину.
Я потому и надеюсь, что ты сумеешь Машу понять, что не побоишься войти в ее глубины, потому что ты – не пошлый человек. Значит, надежда есть».
Перечитала написанное и решила отправить копию Маше.
Ощущала себя переводчиком и старалась, чтобы обе стороны понимали друг друга так же, как я понимала каждого из них.
Влад не ответил ничего, а Маша прислала письмо тут же:
«Знаешь, я вот уверена, что он ничего не ответит и не будет говорить на эту тему. Для него все, что ты написала, – узор иероглифов.
Спасибо, конечно, что разгребаешь это наше дерьмо, но я смотрю в себя и понимаю, что не смогу изменить себя в угоду даже очень любимому человеку, а уж нелюбимому…
То есть не стану даже пытаться, словно у меня миссия – прожить собой…
О, я очень сильно меняюсь, иногда драматично меняюсь в процессе жизни, но это не волевой акт, ради того, чтобы… нет, не угодить… чтобы совместиться, вот. И мне не верится, что человек изменится ради меня, ради соответствия мне.
Человек может меняться только под влиянием глубинных процессов в нем самом, меняться от прошлого себя к нынешнему себе, чтобы соответствовать себе же.
Изменение ради другого в качестве жертвы этому другому означает, что ты возводишь его в ранг божества, а от божества взамен принесенной жертвы требуют чудес. А человек дать чудес не в силах…
И тогда жертвователь потребует свою „жертву“ назад, а алтарь „попинает“, а божеству попеняет.
И все изменения во имя соответствия другому, а не себе самому, рассыплются в пыль…
Поэтому я не думаю, что мы с Владом будем вместе.
Но то, что ты оказалась в нашем котле, – несомненное благо. Ты словно заслонила меня собой. А его раны успеваешь лечить.
А я как-то так сильно устала с ним жить, знаешь…
Йолки, как же тебе объяснить-то… ты же видишь его с наилучшей стороны сейчас, уж он-то постарался, знаю…
Ну вот, к примеру, я не могу рано засыпать, я, типа, сова. Читаю ночами, бизнес-планы продумываю, счета свожу. Но это сейчас, когда я без Влада живу.
Потому что, когда мы жили вместе, он загонял меня в постель тогда же, когда ложился сам. Нет, не для секса. Просто потому, что „ночью надо спать“. Я дожидалась, пока он заснет, прокрадывалась на кухню и устраивалась там с книжкой и кружкой молока. Он быстро обнаруживал, что меня нет рядом, приходил и уводил в кровать. „Просто закрой глаза и спи, Машенька, вот увидишь, так будет тебе же лучше“. Я бунтовала, истерила, он в ответ облучал меня холодной уверенностью в своей правильности… Йолки, я от этой „радиации“ делалась безвольной, апатичной, да это невозможно же, Лера!
Черт, я раздергалась, просто вспомнив об этом.
А полотенца! Он всегда перевешивает полотенца в ванной каким-то своим „казарменным“ способом.
Однажды я увидела в магазине полотенца с медведями – они так подходили к плитке в ванной, что это совпадение было на грани чуда! Словно бордовые свитера на мишках и такие шапочки были связаны из того шнура, что вился по бордюру, с такими же точно teddy! Я как увидела, так представила, как Влад обрадуется, ведь он любит совпадения впритирку, это как сведенный безупречно баланс для него, как равновесие мира!
И я купила комплект этих полотенец, и повесила их в ванной, и затаила радость в ожидании, что он увидит и будет доволен, и похвалит, и мы вместе полюбуемся… Он пришел с работы, зашел в ванную, снял все полотенца, сунул в корзину для грязного белья.
Сказал лишь, что нужно стирать, прежде чем вешать, потому что новая ткань плохо впитывает и вообще грязная…
Вот гадость… гадость, гадость! Не он, а то, что такое вот всегда с ним выходит, всегда!!! Облом, пресс, холодность. Яне хочу больше.
…Я так сильно устала с ним жить, что и жить-то не хочу…
Знаешь, мне Лика однажды рассказывала о том, что каждый в жизни стремится свершить некий ритуал, чтобы найти свое место в мироздании.
Она заговорила об одном из первых ритуалов, зафиксированных Библией.
Каин и Авель совершают жертвенное приношение.
Каин приносит на алтарь Богу плоды земли, определив себя тем самым этой вот землей, куда уходят его силы, откуда берутся его силы, и так по кругу…
Авель… Авель делает странное: он убивает маленькое животное и приносит его на алтарь.
Что он хочет сказать этим кровавым перформан-сом?! Что за провокации? Или жалобы? Что означает этот ритуал?
И тут вдруг словно вижу: этот ритуал означает: „Яне хочу здесь жить. Гены мои помнят потерянный рай. Забери меня отсюда. Убей, как я убил агнца, но забери“.
И подействовало! Ритуал сработал: пришел брат, убил-освободил…
Вот и я порой думаю: что бы такое „ритуальное“ сделать, чтобы и меня, как Авеля… забрали.
А тебя я люблю.
А мне что бы такое «ритуальное» сделать? А то устала я что-то… А вот я рассказы эти все затеяла писать – похоже ведь на ритуал, а? И на жертвы похоже. Только бы не на Каиновы, Господи, только бы я все правильно делала, чтобы Ты правильно меня понял: я не держусь за жизнь. Слышишь?
А еще я боюсь боли. Я боюсь этого чудища, что питается корчами и стонами, не понимаю его природы и не хочу скармливать ему себя, слышишь?!
Он-то слышит…
Вот напишу все, что должна, отдам все запасы своего внутреннего мира, чтобы ничего, ничего не унести с собой, – так из тела перед бальзамированием изымают внутренности, чтобы заполнить его чем-то иным, нужным для Перехода…
После обхода профессора – он мне смутно кого-то напоминал… эти изумительно маленькие ботиночки, лиловые, лаковые, и сам он – старичок-коротышка такой… весь промытый, чистенький, востренький, только носки ботинок круглые…
Так вот, после обхода мне приснился этот самый Викентий Теофильевич.
«Тело должно отжить телом, – сказал старичок, проводя носком лилового ботиночка линию на мокром песке, – женщина должна осознать свое тело, мужчина – свое. И они могут друг другу в этом помочь. Потому что потом уженеважно, мужчиной ты был рожден и погребен или женщиной».
Я хотела спросить его во сне, скоро ли он придет за мной, но старичок исчез, а линии, проведенные носком ботинка, тут же слизала волна.
«Я – коллекционер боли, – сказал он во сне, – существо, исследующее пространства вокруг людей… собираю реакции на душевные горести в житницы, составляю запасы на случай голода слов – вдруг однажды наступит засуха чувств, где брать тогда слова тоски…»
И вот тогда я вспомнила, что он мне уже снился. Коллекционер боли. Это он и был.
Можно не приходить в мои сны, профессор, или как-вас-там, а?
Рассказ бабульки из соседней палаты я вставила в ажурную рамку-сюжет. Просто в рамку, не меняя почти ничего.
…Белый чепец прижимает волосы старухи, только что серебристым нимбом сиявшие над лицом.
Мне жаль исчезнувшего ореола, но что делать – при жизни нимбы ужасно летучи.
Грузная пожилая сиделка ловко пристраивает черный шерстяной чепец поверх белого, завязывает шелковые ленты под острым подбородком – и старухин наряд завершен.
«Все местные обитательницы в унылых платках, эта – в чепце. Где только раздобыла такой раритет», – думаю я, но не спрашиваю, не спрашиваю.
Сиделка, спорая и молчаливая, уходит. На открытой террасе остаемся лишь мы. Солнечно.
Октябрь. Что я – тридцатилетняя аспирантка – делаю в стардоме? Отбываю добровольную повинность – ходить в богадельню и слушать рассказы старух. «Богадельней» я называю местный дом престарелых, по странности уцелевший почти в центре города, недалеко от метро.
Что до моей «повинности» – она не совсем добровольная. Скорее, это результат опрометчиво данного обещания, ну да неважно. Я прихожу пару раз в неделю, выслушиваю кого-то из обитательниц, держа диктофон включенным. Когда наступает час «Х» и кто-то из старух, поведавших мне свои «тайны», умирает, я набираю примерный текст «исповеди» на лэптопе и отсылаю тому, кому проиграла пари. Он пишет диссертацию на тему «Бла-бла-бла бла-бла бла-бла в геронтологическом аспекте бла-бла-бла».
Нынешняя моя визави – Иллария – дивное имечко, кстати, и наряд, странный до крайности, – прибыла сюда в прошлый вторник.
«Всего шестьдесят два года, но выглядит много старше. Хорошая речь, академическое мышление, едкий ум, усталая душа, терминальная стадия рака. Осталось месяц-полтора. Ей повезло – у нее отсутствуют боли», – сообщил главврач этого заведеньица, деликатный мой поклонник.
«Академическое мышление? – думаю. – Ну-ну. Ее академия плюс моя академия – беседа обещает быть занудной».
И вот, слушаю ровную речь этой диковинной Илларии, а диктофон в кармане запоминает.
«Вечером загоню все в лэптоп, не дожидаясь, пока бабулька умрет, – думаю я, – не хочу дожидаться. Надоело. Пусть этот чертов „геронтофил“ укоряет меня потом, достало все».