Немного зло и горько о любви
Шрифт:
Но Влад так решительно отказал, что просить снова его неловко.
Он не поймет. Наверное, не стоит его искушать.
Дома Влад сказал, что имел интересный разговор с профессором, и дал мне прослушать диктофонную запись. Потом сказал, что прочел незаконченный рассказ о себе, а я дала ему прочесть «адюльтер».
А потом в дверь позвонили. Приехала маман с новым другом. За мной. Спасать, видимо. Очень трогательно. Маман в вязаной кофте с разными пуговицами смотрелась в прихожей Влада несколько… винтажно.
Самое глупое – я не хотела домой. Там еще ощущался Сергей – это самое больное. Там не было бы покоя, раз мама решила пожить там с амантом. Люди по объявлению вряд ли смогли бы приходить, пришлось бы слишком много объяснять вновь прибывшим жильцам.
– Я проконсультировалась с участковым! – бросила маман Владу. – У вас нет никакого права ее удерживать!
– Мам, перестань.
– Забрать из квартиры больного человека! Хорошо, соседи видели, номера записали! И не смей мне мешать, я заявление написала уже!
– Мам…
– Лера, – Влад наклонился к уху, – позвони мне, если захочешь погостить у меня снова. В любое время. И… запиши меня к себе на завтра, с утра. Считай, что я позвонил по объявлению.
– Хорошо, – сказала я, улыбаясь, – хорошо, твое время – завтра в полдень.
Внизу ждало такси. Мамин амант немного пах алкоголем, но был вполне сносен, молчал и не вмешивался, коляску вез аккуратно, усаживал ловко. Я не взяла с собой ничего из подаренного Владом.
На следующий день Влад приехал к полудню, чмокнул в щеку, увлек в кухню сопротивляющуюся маман. Закрыл дверь. Голоса слышались, но слов было не разобрать. Потом Влад заглянул в комнату:
– Мы отъедем на полчаса и вернемся. Не скучай.
Как потом выяснилось, маман согласилась забрать свое заявление.
Чем Влад ее взял, я не знаю, да и неважно.
Вернулись оба через час, довольные друг другом.
Маман с пакетами рыночной снеди.
– Вот это я понимаю, деловой человек, – объявила она, сияя, – покупает овощи у чучмека, много, тот ему считает, считает, получается тысяча и пятьдесят рублей. И Владислав Алексеевич говорит: «Ну, за тысячу. И еще вот этот перчик в подарок». И чучмек не спорит! Машет рукой, берет тысячу и дает перчик! Вот я понимаю, хватка! Уважаю!
– Теперь, когда мы с вами так хорошо познакомились, могу я пригласить Леру погостить у меня? – это Влад, улыбаясь.
– Да сколько угодно! – Маман сама любезность.
Так он снова привез меня к себе.
И наконец, заговорил со мной о Маше. Не сразу. Вначале просто попросил, чтобы побыла с ним в гостиной. Я сидела в подушках, укрытая пледом, смотрела на огонь в камине и слушала этого странного мужчину, переместившего меня из одной пьесы в другую. И я искренне ему сочувствовала.
– На лето меня отправляли к бабушке в деревню. Там был пруд, песок, и дети строили из него домики. Местные дети гнали меня от себя обычно. Они строили вместе, а я уходил чуть дальше и строил свои домики сам. Красиво получалось. С башенками, лесенками. А потом приходили они и все растаптывали. Усердно так. Я даже не плакал. Я понимал, что они другие и так протестуют. Им не нравилось, что я – чужой – что-то строю из ихпеска.
Плакать не хотелось… но было очень так… хреново…
– Знаешь, – я покачала головой, – в такие моменты объемлет не обида, нет, а ощущение обрушивающейся на тебя громадности различия между тобой и этими существами. Ты в этот момент сознаешь, что так не сделаешь никогда. Тебе даже в голову бы не пришло такое – пойти и растоптать чей-то домик. Нет даже слабейшего импульса к такому. Это никогда бы не стало частью картины твоего мира. И тут вдруг – реальность. Вторжение. И ты понимаешь, что имя им – легион.
Я замолчала. Он на меня не смотрел – только на огонь в камине.
– Так будет всегда, – продолжила, – будут меняться только декорации. Перформансы противостояния могут стать более тонкими и изощренными. Тот же песок, только – то в глаза, то в рот…
И даже если кто-то из них будет покидать свой лагерь и облагораживаться, отказываясь практиковать агрессию, их все равно останется великое множество. Века идут, а пропорция все та же…
– Как ты думаешь, почему она не хочет больше со мной жить? – Он почти прервал меня.
– Я ждала, когда ты заговоришь о Маше, и страшилась. Можно я помолчу сейчас минут десять, а потом поговорим?
– Хорошо. Я выйду на балкон.
Я закрыла глаза. Строчки из недавнего Машиного письма – их не нужно было даже вспоминать – засели в памяти.
«…и, йолки, любые формы готова принять неприязнь, любые, лишь бы не вернуться в приязнь. Хоть форму скрученного волоска в круглой решетке стока ванной, откуда он только вышел, хоть запах мокрого полотенца, которым вытерся, вид „опилок“ щетины, застрявшей между лезвиями станка, порождает острый рвотный пик на непрерывной линии „графика“ моей неприязни к нему. Неприязнь принимает форму поднятых в туповатом удивлении бровей, форму вытаращенных, тусклых к смыслам глаз. Это чужие глаза и брови, чужие волосы, запахи, всякая чужая органическая сыпь, но их форму принимает моя неприязнь, без всяких на то прав.
Черт! Моя неприязнь должна жить при мне, Лера, нечего ей делать в чужих формах, пусть спит во мне, а лучше умрет – я не хочу отлавливать ее на чужой территории и вновь запирать, всякий раз, когда ей удается сбежать на волю… я не могу с ним жить, не хо-чу…»
– Думаю, – начала я, и Влад поспешно уселся в кресло и напряженно уставился на меня, – что все дело в честности.
– Честности? Кто кого обманывает?
– Нет, не обманывает… это такая честность с собой, понимаешь? Маша, она… она ведь умеет с тобой… обращаться, правда?
– О, еще как умеет! Она все мои кнопочки знает, она, при желании, может меня на что угодно раскрутить, веревки могла бы вить из меня…
– Почему она не пользуется этими… навыками? Ведь ты состоятельный человек, ты ее любишь, ты – верный, раз говоришь, что за последнее время жизни порознь ни разу ни с кем не… загулял.
– Что, идиотски поступил, да? Надо было отрываться по полной? Да у меня ни на кого не сто… Мне никто не нравился, я ее люблю!
– Нет, не идиотски. Думаю, ты поступил… достойно.
– Ааа… – Влад махнул рукой, потянулся к бокалу с остатками коньяка и допил одним глотком. – Так что о честности?
– Маша хочет жить так, чтобы быть честной с собой. Она могла бы легко устроиться при тебе этакой женой-кошечкой и вести параллельную жизнь, которую оплачивал бы ты, сам того не зная. Но она не хочет такой жизни. Она хочет честно уйти, честно искать, найти и жить с тем, с кем ей будет житься.