Чтение онлайн

Но он был слишком мал и не оброс еще как следует кожей. И воздух мира ожег ему сердце и ум, как потом вода ожгла тебе ножку.

Он слишком слабым и неготовым принял первую болевую волну на себя – и это его «истратило».

Я помню, как мама однажды отправила вас в летний лагерь. Ты покладисто встроилась в лагерную жизнь, а Кирилл через неделю прислал письмо: на листке в клетку шариковой ручкой нарисовал фигурку, истекающую слезами, и приписал: «Пожалуйста, заберите меня отсюда. Этот плачущий человек – я».

Ты очень хорошо его чувствуешь, я знаю. Ты любишь его так, что даже твой муж исполнен сочувствия к Кириллу – худющему наркоману, лысому и беззубому.

Эта кровная связь меж вами – тайна навсегда.

А Кириллкина жизнь нынче пишет каждый день письма: «Пожалуйста, заберите меня отсюда. Этот плачущий человек – я».

Я часто думаю: как проходит боль?

Вот ты живешь, а вот она – боль – идет, идет, приближается и равняется с тобой.

Вдумайся, как странен этот момент уравнивания.

Ты отождествляешь себя с болью, в наивной попытке прикинуться однородным ей.

Но нет, ты обречен не просто притвориться равным ей, ты должен подставить ей сосуд-себя – тебе просто некуда деться, если боль поравнялась с тобой.

Она выльется в сосуд, приняв твою форму, – вот теперь вы сравнялись на какой-то миг, но ей уже пора, ведь она идет, она всегда в пути, и вот уже проходит, проходит, дальше, дальше… А стенки сосуда-тебя еще какое-то время хранят пленку соприкосновения с болью.

А порой жуткого момента уравнивания не происходит, ты избегаешь его чудом, думая, что действует магия кровавых мазков агнца на косяках двери.

А на самом деле, просто в тот момент, когда уравнивание может произойти и боль готова хлынуть в тебя, кто-то подставляет себя.

Это его кровь, сбегая из будущего, мазнула по пути раму двери вокруг твоего силуэта на светлой мишени.

Мама так хотела, чтобы ваши имена начинались на одну букву – Кирилл и Ксения. Но тогда, тридцать пять лет назад, дородная регистраторша в городском ЗАГСе задрала жидкие брови и заявила: «Ксения? Такого имени нет! Есть прекрасное казачье имя Оксана! На Донской земле надо называть детей местными именами!»

И пухлой рукой вписала в зеленую книжечку свидетельства о рождении: «Оксана».

Сука.

…Реальность порыкивает и скалится по углам, порой, наглея, вгрызается в ногу.

Один терпит, другой мечется яростно. Один выживает и строит, возделывает, продлевается.

Другой – вдыхает и выдыхает боль.

Вообще-то я хотела написать о том, что боль проходит, когда свежесрезанные стебли нервов откричат свое в жадный кислород и подвянут.

Остатки запаха среза уносит ветром, и боль – охотница с трепетными ноздрями – уходит вослед ему…

И ты живешь дальше, растя на себе новые цветы на пахучих стеблях.

Закончила письмо, перечитывать не стала.

Сложила листы пополам, просунула в приготовленный большой конверт.

Оторвала от клеевой полоски вощеную бумажку – нынешние конверты так устроены, что не нужно, как раньше, смачивать сладковатую липкую намазку, проводя по ней языком.

Написала адрес.

И отложила.

Кто я, разбирающаяся со своими страхами, на примере жизни других?

Кто я, чтобы задавать всякие вопросы о смысле существования другого человека?

Все мы – творения воль, неволь и своеволий других людей.

Бог сотворил себе подобных, мы творим себе подобных, почему у нас должно получаться лучше, чем у Него…

И мы – как и Он – не в силах отказаться от того, что у нас получилось.

Сегодня подошел с уже отпечатанной книгой, где был и этот рассказ, к Лериной двери. Думал, она спит, а она разговаривает.

– Моя дорогая болезнь, – говорит, – если ты слушаешь меня сейчас, то знай, что тыобостряешь мое существование до предела, ты —мое извращение, отлучившее от нормальной жизни, вкуса привычных вещей. Тыпревращаешь меня в вопрос, возглас, промежуточность.

И потом:

– Господи, жаль, что Ты не за меня в этом противостоянии. Сколько можно вопрошать, ясно же: Ты не за меня.

И потом еще:

– Какой разный, разный, разный мир, Кафка… и всем есть в нем место.

Кот этот еще… Кафка. Ницше б еще назвала, чумовая девчонка…

Пусть у нее будет книга. И будет сейчас.

Поскольку рассказов немного, решено было издать их с иллюстрациями.

Редактор предложил пару телефонов художников. Я думал Лику попросить связаться с ними и все устроить. А она говорит, Машу, мол, можно попросить и она сделает рисунки. Я и не знал, что моя жена рисует. Что я вообще о ней знал…

Маша согласилась сразу. Затребовала себе в почту все Лерины рассказы – лишь бы со мной не видеться – через неделю двенадцать рисунков были готовы.

Нормальная такая маленькая книжка, обложка шероховатая, цвета молочного шоколада. Кремовые глянцевые буквы:

И ниже, мелко так: рассказы о любви.

…Стою у окна, смотрю на улицу, давая Лере возможность справиться с новостью.

За спиной тихо. Слишком долго что-то тихо.

Не выдерживаю, оборачиваюсь. Она сидит с закрытыми глазами, книжка выскользнула из пальцев.

Раскрытый веер страниц, неловко подвернутая кисть на пледе, бледное лицо…

Шагнул к кровати, коснулся щеки – теплая. Тут она открывает глаза.

– Черт возьми, – я аж задохнулся, – ты что?! Я чуть не…

– А что произошло?

– Ничего не произошло, слава Богу. Я дал тебе книгу. Твою книгу. Ты рассматривала ее, я отвернулся, чтобы дать тебе время, ну… прочувствовать момент. Все-таки это твоя самая удачная сделка с реальностью. Было долго тихо. Очень долго. Я обернулся – ты… мне показалось…

– А я отключилась… сама не знаю, как так вышло. Я… какое-то сильное волнение, удивление, радость, и голова моя слабая не вынесла, наверное… Прости, пожалуйста. Я… просто… О Господи, меня просто уносит куда-то от чувства такого сильного, что и названия-то не подберу.

И тут она берет мою руку, тянет к себе и целует:

– Спасибо.

Хотел выговорить ей, но почему-то не стал.

– Мне это было нужнее, чем тебе.

– И за эти слова тоже спасибо.

– Теперь ты продаешься в магазинах, – улыбнулся ей, чтоб уйти с этого курса.