Чтение онлайн

А теперь слушать боюсь…

У меня был ребенок – маленький – «был, и не стало его» – развожу раз в году серебрянку на лаке – кисточку с собой – крашу без перчаток – везу домой пятна на руках – он весь был в пятнах, когда выловили его тело, три дня искали, течение сильное.

А в первый раз, когда собиралась оградку красить, спросила у соседки: «Чем?»

«Серебрянкой на олифе». Смешала. Повезла в банке.

Осень, дождь. Прутья сварены наспех. Намазываю кистью мерцающую тускло олифу на железо, она плывет вниз медленно – не пристает, стекает…

«Сволочь, – прошипела я. – Сволочь! Сука! Дрянь!»

Бросила банку на землю, рот дернулся, затрясло меня…

На кого ругалась… на соседку, что спутала лак с олифой?

На краску?

На жизнь?

На себя?

…Там ведь мелко было – дети резвились, сидя в воде по пояс, и Данилка с ними, в красной резиновой шапочке – чтобы вода в уши не попала.

Солнце посыпало всю реку маленькими блестками, отражалось в них, слепя глаза. Я отвернулась достать из пляжной сумки темные очки, а когда снова взглянула на детей, то не увидела Данилкиной шапочки.

И не испугалась. Подумала, что Сережа его забрал из воды и завернул в полотенце – греться.

– Не вижу Даника, – услышала.

Вскочила. Подвернула ногу. Упала на песок. Вдруг сделалась темнота.

– …Я тебя спрашиваю! Ты смотрела за детьми! Так где он?! «Сережа кричит, – сообразила, – Даник не с ним. А с кем?»

…В доме было душно, я сидела на полу, смотрела на вентилятор, что-то давило голову, она вспотела и чесалась.

«На мне Данилкина резиновая шапочка, – подумала я, – мне ее надели на память о нем. Надо терпеть, хоть и жарко». Но рука сама поднялась и стащила с волос черную ткань. С жирным серебристым люрексом.

«Какая пошлость, – удивилась я вслух, – дайте мне Данилкину купальную шапочку».

Сережа сидел на полу позади вентилятора. На него не попадал ветерок.

– Помнишь, – спросила я, – раньше летом пускали такие трамваи без стекол в окнах? Они были не красные, а синие и назывались «Ветерок»?

Сережа молчал. Мой муж. Сидел в черной глянцевитой рубашке с длинными рукавами и молчал.

– Откуда у тебя эта мерзкая рубашка? – спросила я и снова закрыла глаза. Надолго.

…Какие-то люди… голоса… вопросы… потом: «Нашли!»

– Ну вот, – очнулась, – я же говорила! Его просто повезли покататься на мотоцикле с коляской, нет, с люлькой – он говорил «масатыкл-с-люлькой», – я лихорадочно врала себе вслух, вмешивая ненужные детали для убедительности, и сознавала, что вру, но произносить глупости было приятно, словно разминать ноги после долгой езды в машине.

– Нет, – покачал головой Сережа, – его засосало воронкой там, где он сидел. Они брызгались, бесились, никто из детей и не заметил, как он пропал, – втянуло вмиг. Ты не виновата, – добавил он.

– Там сидя – по пояс, – тускло возразила я.

– Там, где коса, – да, – тихо сказал муж, – а рядом воронки возникают. Местные о них знают, потому там никто не купается. Ты не виновата, – снова добавил он.

«Ненавижу, – подумала, – ненавижу».

…Данилку после трех дней в воде было не узнать. При первичном осмотре помогла дурным чудом уцелевшая резиновая шапочка, фигурировавшая в описании: пропал мальчик шести лет, волосы светлые, глаза голубые, сложение стройное, на голове красная купальная…

В морге на столе цвета старой алюминиевой кастрюли лежало белое в синих пятнах тело…

Очнулась на лавочке, на улице.

Я перестала разговаривать, Сережа перестал кончать. Приступал ко мне, как к станку, по нескольку раз в ночь, двигался твердым подолгу, но кончить не мог – валился бессильно в подушку…

Мне хотелось выйти во двор и открыть ставни, чтобы лежать и в окно видеть звезды.

Он подал на развод и на раздел дома.

«Поделим… будем отрывать от окон ставни, – думала я, – на его половинке окна будет ставня, а на моей – нет… это хорошо…

А еще мы поделим кирпичи и надпишем, где мои, а где – его, весь дом снаружи будет в буквах.

„С“ нарисуем синей краской, а „Д“ – красной».

Потом я уехала. В Приозерске умерла бабушка, оставив мне однокомнатную квартиру в старом доме сталинской постройки.

Комната огромная, квадратная – круглый стол посередине – красная плюшевая скатерть с желтой тяжелой бахромой из витых нитей.

«Как знамя», – подумала я, снова увидев скатерть спустя двадцать лет.

Под этим столом я сидела в детстве, пристроив позвоночник вдоль одной из ножек, мечтая заманить к себе кошку, сильно прижать к груди и замереть в сгущенной нежности. Дедушка колол щипчиками рыжие куски варенного в молоке сахара. Я объедалась им до тошноты, но остановиться не могла.

Остановиться – моя всегдашняя трудность.

Но кнопочку «STOP» я сегодня нажала.

…Какое противное слово «рыжая», совсем нейдет к той женщине из кафе…

У нее коричнево-бронзовые волосы, скорее.

Что-то у меня нынче все цвета с оттенком «металлик» – серебрянка, бронза…

Золота не хватает до полного призового комплекта, угу.

Кстати, ресницы у той женщины были золотистые. Не накрашенные, длинные, с четким изгибом. Красивая. Изысканная такая.

«Сколько тебе сейчас?» – спросила ее подруга, пухлая хорошенькая брюнетка.

«Сорок три».

На вид – лет тридцать шесть, не больше.

И у нее выкидыш случился на шестом месяце.

«Покажи фотки, где ты с пузиком», – сказала подруга.

Я услышала, как «молнию» вжикнули, шелестели бумагой, потом тихо было – видно, молча смотрели.

Потом носом зашнёркал кто-то из них. Посмотрела – подруга сидит с зареванным лицом, а та, у которой выкидыш случился, гладит ее по руке – утешает.

Я вдруг разозлилась. Она же только что рассказала, как все случилось! Кто кого утешать должен?

Сейчас. Сейчас снова услышу те её слова, нажму на «PLAY» только.

Те слова прозвучат в самом конце.

Вот их диалог:

– Помнишь, я сидела в вашей гостиной, зашел разговор о моем желании родить Арсению ребёнка? Ты спросила, не страшно ли, – я ответила, что страшно.

Представь, в тот момент я уже была беременна, только еще не знала об этом. Выяснилось вдруг, что мне совсем не страшно. Мне было… блаженно, да, именно.

Блаженно, несмотря на грядущие проблемы с вынашиванием. И проблемы с Арсением. Но всё равно – обалдеть, какое счастье! Особенно для Сени. Было бы… Он просто растекался от нежности.