Чтение онлайн

Себастьяни удивленно вскинул глаза: в первое мгновение он хотел было отчитать Дюрвиля за то, что тот бесцеремонно нарушил ход его мыслей и таким образом испортил блестящий экспромт, но, выслушав обращение, он вдруг почувствовал, что легионер поведает сейчас еще о каком-нибудь предзнаменовании, и жестом дал понять, чтобы тот продолжал. Дюрвиль пересказал свой сон. Генерал еще никогда не видел обычно даже излишне уверенного в себе командира драгун в таком подавленном состоянии духа: рассказывал он сбивчиво, мускулы изуродованного лица то и дело подергивались, глаза горели каким-то нездоровым, потусторонним светом. Под конец с фатальной обреченностью в голосе он произнес:

— Monsieur, до сих пор я не проиграл ни одной схватки, а сегодня познал на себе действие самой страшной в этом грешном мире силы — женской страсти, и теперь я знаю наверняка, что пришел мой конец. Я чувствую — скоро прольется много, очень много французской крови. Господь сегодня не с нами.

Генерал с трудом сдерживал чувства, овладевшие им во время рассказа. Он недоумевал: «Как понимать происшедшее? Полковник не мог этого выдумать, в противном случае следовало бы поверить, что он подсмотрел мой сон. Нам снилось почти одно и то же, а смысл увиденного прямо противоположный! Каким же в действительности будет исход боя? Во всяком случае, мой сон не предвещает поражения, и почему я должен доверять предчувствиям какого-то суеверного мужлана, а не тому, что видел сам? Господи, укрепи меня в Святой вере!» Однако вера Себастьяни в будущий успех была уже поколеблена. Откровения Дюрвиля буквально лишили его покоя, и ему едва хватило воли дать фаталисту достойный ответ. Прозвучала напыщенная фраза следующего содержания:

— Полковник! Прекратите панику, возьмите себя в руки. Вы хоть и не благородных кровей, однако и вам никто не давал права пятнать честь французского офицера. Ваши солдаты смотрят на вас, и, уж если суждено умереть, имейте мужество сделать это так, чтобы им не было стыдно за своего командира. Извольте быть готовым принять бой. И еще. Можете мне не верить, но я тоже видел сегодня подобный сон, и он не дал мне повода распускаться, ибо, в отличие от вас, даже во сне я не забываю о своей репутации.

Слова генерала задели Дюрвиля за живое, но он молча отдал честь и рысью поскакал к строю драгун, оставшись наедине со своим страшным роком.

Себастьяни окинул взглядом шеренги кавалерии, застывшие перед полководцем в ожидании приказа. Здесь были испытанные в сражениях ветераны египетского похода, покорители Европы, были и те, кто незадолго до перехода русской границы впервые отпустил усы; стремительные уланы, лихие гусары, бравые кирасиры, грозные драгуны и егеря — словом, вся дивизия в любой момент могла смертоносной лавиной хлынуть на врага, сметая любые преграды на пути.

Но что это? Еще полчаса назад генерал готов был ручаться за стойкость духа любого из кавалеристов, а сейчас, вглядываясь в их лица, он не узнавал своих солдат. В облике каждого ему чудилось нечто от злополучного полковника, чью исповедь он только что имел «удовольствие» выслушать: те же губы, искаженные нервной улыбкой, та же игра желваков на скулах и самое неприятное — та же отрешенность в глазах, взиравших на командующего и словно не видевших его.

Себастьяни казалось, что он присутствует на смотре в царстве теней и перед ним не живые люди, а какие-то скудельные сосуды, плотские оболочки уже отлетевших душ. Он понимал, что непременно должен подбодрить воинов в такую трудную минуту, сказать слова, с которыми им будет легче умирать в этой неприветливой стране за своего Императора и которых, может быть, не нашли бы даже полковые капелланы, искушенные в общении с Богом, но не ведавшие чувств мужчины, идущего на смерть.

В сердце Себастьяни еще теплилась зыбкая отчаянная надежда, что ему удастся поднять дух людей и рассеять злые козни, но вот взгляд его упал на руку стоящего перед ним солдата, и он с ужасом заметил наскоро перевязанный указательный палец. Вместо того чтобы произнести вдохновляющую речь, Себастьяни стал искать глазами кисти рук других воинов: у многих, очень у многих пальцы были перебинтованы, а если у кого-то и нет, это еще не значило, что ночью он не укололся. Генерал, казалось, теряет рассудок, в голове всплыла безумная мысль: «А ведь если собрать все розы, которые они держали несколько часов назад, получится огромный цветник. Вот бы увидеть такую красоту!»

В другое время Себастьяни немедленно отдал бы полковника Дюрвиля под трибунал — de jure за пораженчество, de facto за тот страх, который приходится сейчас испытывать старому бойцу, и за то, что это настроение подобно заразе охватило весь личный состав корпуса; теперь же ничего не оставалось, как отдать наконец боевой приказ этой деморализованной массе, что генерал и сделал незамедлительно.

По иронии судьбы главная миссия возлагалась как раз на полк Дюрвиля: драгуны броском обгоняют русский арьергард, находящийся сейчас совсем рядом (об этом не раз докладывали передовые разъезды), завязывают с ним бой, а в это время основные силы дивизии под предводительством самого Себастьяни атакуют русских сзади.

Все было заранее просчитано, и следовательно, логика была на его стороне: внезапность лобовой атаки драгун обеспечена, сокрушительный удар с тыла вообще должен морально обезоружить русских, тем более что налицо многократный численный перевес солдат Себастьяни перед несколькими казачьими сотнями.

Но там, где умудренный опытом генерал предполагал, — как всегда, располагала другая, Высшая сила, от века вершившая судьбы грешного мира, и этой силе было угодно направить ход событий по своему усмотрению.

Бой действительно начался внезапно, но не для противника, а для французов. Полк Дюрвиля давно уже выдвинулся вперед, а главные силы дивизии все еще не могли выйти в тыл к русским. И вдруг с близлежащих холмов хлынула казачья лава. Донесения разведчиков никак не соответствовали ужасающей картине, представшей взору онемевших французов: бурые склоны были сплошь усыпаны всадниками, и эта грозная, движимая одной жаждой горячей схватки красно-синяя туча, с гиканьем и свистом несущаяся по полю, готова была через считаные мгновения обрушиться на них силой тысяч пик и острых как бритва черкесских шашек. Только орудийные ядра могли бы теперь остановить казаков, рассеять их, но растерянные артиллеристы потеряли всякую расторопность, да и какие неустрашимые бомбардиры смогли бы развернуть пушки и произвести залп, находясь всего-то в сотне метров от атакующей конницы врага? Казаки на полном скаку вломились в скопище людей и лошадей, не успевших даже построиться в боевые порядки, остервенело коля и рубя направо и налево, желая уничтожить как можно больше незваных гостей.

Раздались первые стоны, проклятия, ржание обезумевших коней; лица всадников искажала злоба, над головами сверкали клинки. Французы дрались вяло, видно было, что моральный дух галльских петушков сломлен и смерть уже занесла над ними свою острую косу.

Себастьяни, из-за неразберихи оказавшийся в самой гуще боя, с трудом успевал отражать удары наседавших на него бородатых чудовищ в нелепых меховых колпаках. Ему некогда было наблюдать за тем, как рядом сражаются соотечественники, даже сына он потерял из виду, однако взгляд его выхватывал из окружающего хаоса то лицо смертельно раненного старого друга, отмеченное неуместной счастливой улыбкой, то беспомощно раскинутые в воздухе руки, из которых выбили оружие, и снова перебинтованные пальцы! В шуме битвы Себастьяни различал слова предсмертных молитв, среди которых ему чудились признания в любви неведомым женщинам!

Вообще, творившееся вокруг представлялось ему какой-то жуткой гекатомбой: французы вели себя так, будто заранее приготовились отдать себя в жертву. Они с радостью бросались в объятья смерти, словно эти объятья сулили им ласки неземной любви, русские же, убивая их, казалось, свершали завораживающий обряд, творимый из века в век перед алтарем ненасытного идола. Воображению генерала представлялись события баснословной древности: гибель тысяч достойнейших мужей у ног прекрасной гречанки, запутавшейся в лабиринте роковых страстей; крушение славного Илиона, навлекшего на себя гнев строптивых богинь. «Гнев какой кровожадной дьяволицы обрушился на нас? Что же помрачило рассудок вчера еще вполне уверенных в себе, не желавших дешево отдавать свои жизни мужчин? Откуда взялась эта бестия, лишившая нас покоя? И Господь остается безучастным к нашим бедам!» — все эти вопросы, атаковавшие мозг Себастьяни, оставались без ответа. Он не мог одновременно решать мистические шарады и достойно парировать сабельные удары, сыпавшиеся на него со всех сторон. В пылу схватки генерал не замечал, что сопротивление его солдат практически подавлено, что большинству бойцов уже никогда не быть в седле и их мертвые тела лежат в пыли, попираемые копытами разъяренных лошадей, что многие уже пустились в бегство, преследуемые свежими силами русских, а та горстка отважных, которые еще не выронили из рук палашей, редеет с каждой минутой и вот-вот будет позорно пленена или изрублена. Только встреча с Жюлем вернула Себастьяни реальное представление о происходящем вокруг. Увидев сына возле бесполезной, не выстрелившей ни разу за весь бой пушки, неуклюже лежавшим на ящике с ядрами с неестественно свесившейся правой рукой, судорожно хватавшей пожухлую осеннюю траву, генерал пожалел, что до сих пор не убит. Он понял: его мальчику осталось жить считаные минуты, но это была только часть трагедии — на указательном пальце Жюля зловеще белела повязка.