Чтение онлайн

Себастьяни соскочил с коня, рискуя тут же быть заколотым пикой какого-нибудь безжалостного донца, и склонился над тяжелораненым. Грудь юноши была прострелена ружейной пулей навылет, синее сукно мундира пропиталось кровью, он бредил.

— Жюль, mon enfant, это я, твой отец! — Себастьяни безуспешно взывал к сыну: тот уже ничего не понимал, находясь во власти предсмертных видений. Его мутнеющий взгляд был устремлен в серое сентябрьское небо. «Он не видит и не слышит меня. Неужели ему уже ничем нельзя помочь?» — Генерал в отчаянии ломал пальцы.

Запекшиеся губы Жюля неожиданно зашевелились:

— Наступают холода! Она погубила меня навсегда, навсегда… Я выпил свое счастье до дна… Я твой. Я снова взойду на щит, возьми же меня отсюда скорее в чертоги небесного блаженства!

Не желая верить своим ушам, генерал хотел было обнять единственного наследника, вырвать из цепких объятий смерти-искусительницы, и, когда тот из последних сил отстранил руки отца, он буквально заревел:

— Будь же мужчиной, Жюль! Вспомни о том, что ты солдат Франции! Ранения только украшают воина — сейчас придут санитары, отправят тебя в лазарет, и ты будешь на ногах всего через какую-нибудь неделю. Не смей распускаться! Русские уже выдохлись, и сзади их теснят наши драгуны! Они вот-вот пробьются сюда, и тогда этим грязным мужикам конец!

Себастьяни кричал что-то еще, пытаясь вывести несчастного из шока, но тщетно. Он опустился на колени — генерал до сих пор не позволил себе этого ни разу в жизни, даже в обществе любимой женщины, — и захныкал как ребенок:

— Жюль, mon enfant, не уходи! Что я скажу твоей матери, твоим сестрам, если вернусь один? Не покидай нас, не уходи, не будь так жесток к своему бедному отцу! Ты должен жить!

Он уже разуверился в Божьей помощи, но почему-то еще надеялся на то, что сын услышит его мольбы, придет в сознание и в нем проснется воля к жизни. Желание родителя отвести страшную беду от своей плоти и крови готово хвататься за любую соломинку, любые признаки скорого спасения, в другой момент кажущиеся совершенно нелепыми. Себастьяни не помнил, чтобы его Жюль в чем-нибудь ему перечил, так разве сейчас он может ослушаться отца и не спросясь уйти из жизни?

Как бы в подтверждение этих мыслей, умирающий приподнялся на локтях, в глазах появился лихорадочный блеск, он снова зашептал:

— Подмоги уже не будет, она возьмет всех к себе… Господи, да это старина Дюрвиль восходит на щит! Вот и он повержен к ее ногам. А это весельчак Перье — соблюдай очередь, старый остряк, — кто теперь вспомнит твои сальности? Бедняге Карсаку больше не видеть родной Тулузы — он следующий, а за ним-то выстроился весь полк! Добро пожаловать в обитель сладких нег — всех успокоит Госпожа. Прими и мою душу, несравненная!

По лицу юноши пробежала счастливая улыбка, он словно бы хотел оторваться от земли, но кровь хлынула горлом, по телу пробежала судорога, и душа Себастьяни-младшего отлетела на зов той, которая сегодня ночью сделала его мужчиной, посвятив навеки в рядовые армии поверженных любовников, армии без числа. Сколько еще искушенных покорителей женских сердец и безусых юнцов, не ведавших плотских утех, призовет в ряды этого печального потустороннего воинства одним мановением царственной руки, протягивающей очередной своей жертве роковой бокал, самая обворожительная, самая коварная из жен, прожившая тысячи жизней и тысячи раз умиравшая, не рождавшаяся никогда и существовавшая всегда?

Себастьяни-старший являл собой жалкое зрелище: он сидел на земле, взрыхленной тысячами конских копыт, в окружении мертвецов, у ног того, кто еще несколько секунд назад был единственным наследником его состояния и самым дорогим сокровищем, дарованным ему Творцом за годы семейной жизни. На глазах отца разбился драгоценный сосуд, в который он изо дня в день с трепетом переливал все лучшее, что, подобно изысканному вину, десятилетиями зрело в заветных тайниках его одаренной натуры.

Случившееся настолько потрясло генерала, что, казалось, прояснило его помутневшее было сознание: события последних месяцев проносились перед его взором с бешеной скоростью, раскрывая свою дотоле сокровенную суть, у него словно бы открылось внутреннее зрение, в свете которого явственно проступили невероятные факты, ранее ускользавшие от обыденного восприятия. Иногда, видя удивительный сон, мы не можем наутро вспомнить его содержания, хотя знаем, что оно очень важно для нас, а потом, когда с нами происходит нечто неожиданное, недавнее сновидение всплывает в памяти, поражая воображение своим пророческим смыслом. Так Себастьяни, представив всех убитых в этой проклятой стране боевых друзей, ужаснулся откровению из глубин подсознания: он присутствовал немым наблюдателем в роковых снах людей, на следующий день погибавших в бою.

Содержание всех этих сновидений в той или иной мере напоминало злополучный поединок, виденный им сегодняшней ночью. Искусительница являлась в разных обличьях в соответствии с идеалом женских достоинств очередной жертвы. Дворянину грезилась придворная дама или примадонна столичной оперы; крестьянину — простая пастушка: седого генерала она вводила в соблазн в образе римской матроны; юному офицеру представлялась девственной Хлоей; непритязательный солдат счастлив был видеть дебелую трактирщицу, однако Себастьяни угадывал под разными личинами одну и ту же ненасытную львицу. Никто не отказывался принять из рук коварной напиток страсти и колючую розу, чем и обрекал себя на верную погибель, Себастьяни же разбил дьявольски и бокал, как он делал всегда, когда рисковал превратиться в раба той или иной особы вовсе не слабого женского пола.

Теперь ему стало ясно: эта женщина из женщин, неотразимая сирена, Цирцея современности служила истинной причиной гибели на полях сражений великого множества достойнейших мужей. Вражьи пули были направлены в их сердце той же прелестной ручкой, что незадолго до этого манила на щит наслаждений. «И одной из жертв этой взбесившейся самки стал бедный маленький Жюль! Она не пожалела моего мальчика, не остановилась перед его неопытностью, невинностью, не позволила сделать и первых шагов в жизни мужчины. Впрочем, один шаг он все-таки сделал, но и тот — в пропасть. А все эта слепая месть! Где же предел мщению оскорбленной женщины?» Себастьяни наконец вспомнил виновницу разыгравшейся трагедии; он знал ее имя, даже догадывался, откуда распространяются ее дьявольские чары. Но какая разница, что творится в возбужденном сознании убитого горем человека, стоящего посреди поля брани с мертвым телом любимого сына на руках?

— Ишь ты, кажись, енерал!

Русская речь заставила Себастьяни поднять голову, он не понял ни слова, но приготовился к самому худшему: казаки, окружившие его, с угрюмым любопытством разглядывали важную птицу. Здоровый черноусый детина, видимо старший, обратился к французу:

— Эй, мусью, ты покойника-то клади жеребцу на круп, а сам давай в седло, коли способен, — теперя ты вроде как в плену. Да ты на нас не зыркай, мы тя не боимся — не таких петухов ощипывали! А что мальца-то етого жизни решили — упокой, Господи, душу грешную! — так пеняй на себя: вашего Бонапартия в Расею не звали; сами пришли — ваш и грех.

Он сказал еще что-то молодому казаку, тот соскочил с лошади и связал пленному руки. Себастьяни было уже все равно, отведут к офицеру или расстреляют прямо здесь, — лишь бы скорее встретиться с Жюлем. Однако оказалось, что казаки вовсе не собираются его убивать, а везут, видимо, к своему начальству.

Он мерно покачивался в седле верного Баярда, которого вел под уздцы один из конвоиров. Смеркалось, в небе уже показались звезды, вечернюю тишину то и дело нарушала неторопливая русская речь. Генерал почувствовал страшную усталость, веки слипались. Он сам не заметил, как прямо в седле уснул.

Дули холодные, пронизывающие ветры. Ночами морозило, а поутру пар шел изо рта. В воздухе пахло опавшей листвой, осенней сыростью. Сентябрь был на исходе. Русская земля томилась ожиданием того дня, когда сама Заступница рода христианского укроет ее своим белым платом от чужеземной напасти.

В самый канун Покрова по опустошенной Москве медленно двигались двое верховых. Один — в форме генерала французской кавалерии, налегке, на прекрасном вороном жеребце, другой — по всем признакам денщик, по сторонам седла — тюки с поклажей. В мирное время эта пара надолго приковала бы к себе взгляд любого прохожего — настолько истерзанный, измученный вид имели оба всадника, а теперь если кто и попадался им навстречу, то лишь соотечественники, рыскавшие в поисках какой-нибудь поживы и внешне мало чем от них отличавшиеся. Впрочем, даже старый сослуживец вряд ли узнал бы в пожилом мужчине с непокрытой головой, с седыми нечесаными космами, развевавшимися во все стороны, с выражением неизбывной скорби на обветренном лице, в грязном истрепанном мундире, — человеке, более всего напоминавшем несчастного Лира, — доблестного командира кавалерийской дивизии генерала Себастьяни.