Чтение онлайн

В русском плену с ним обошлись на удивление благородно, как обходились бы с пленным его ранга в армиях просвещенных европейских государств. Ему даже готовы были обеспечить общение: офицеры противника без труда могли беседовать по-французски, но Себастьяни был совершенно подавлен морально и ни с кем не желал разговаривать.

Генерал видел, какой страшный урон понесла дивизия. Полк Дюрвиля, на помощь которого он так надеялся до последних минут боя, был целиком порублен. Себастьяни с ужасом лицезрел целое поле свежих крестов на могилах своих солдат, вспоминая предсмертные слова Жюля. Его мальчика похоронили здесь же. Жизнь потеряла смысл, и возможно, генерал свел бы с ней счеты, не прояви к нему участие важный чин русских. Этот великодушный человек нашел в нем побежденного противника и безутешного отца, он увидел перед собой достойного жалости старика (несчастный состарился в одночасье), раздавленного горем, уже не представлявшего какой-либо опасности для могучей русской армии, и распорядился вернуть ему свободу действий.

Таким образом, Себастьяни пробыл в плену всего три дня да еще на прощание получил от «врага» необходимые в дороге вещи и даже денщика из пленных солдат. Внезапно обретенная свобода вывела генерала из оцепенения: конечно, в нем не было уже прежнего боевого духа, но зато он, как ему казалось, придумал гениальный способ прекращения войны.

«Я найду эту бестию, виновницу всех наших поражений, убийцу бедного Жюля и лучших подданных Императора, — мыслил Себастьяни. — Я во что бы то ни стало разыщу ее в Москве и буду судить за эти чудовищные преступления. Я покараю ее вот этой рукой, и с гибелью ведьмы закончится и бессмысленная война». Обуреваемый благородной жаждой мщения, он сжимал эфес палаша — орудия неотвратимого возмездия.

Однако путь до Москвы оказался совсем не легким. Полтораста миль в седле по осенней распутице, частые остановки и блуждание по лесам в обход деревень из опасения быть заколотым вилами разъяренных крестьян, ночи, проведенные у костров под непрекращающимся дождем, постоянный озноб и чувство голода довели французов до полного истощения. Однажды, уже неподалеку от русской столицы, выбравшись на тракт, они имели неосторожность встретиться с партизанским дозором. Ражие мужички скрутили их веревками и повезли в соседнее село вершить свой недолгий суд. Хорошо еще, что их предводитель, местный помещик в чине гусарского ротмистра, оказался вполне просвещенным молодым человеком приятных манер и велел отпустить Себастьяни со спутником к месту следования. Кто знает, как бы он поступил с пленными оккупантами, не окажись у них сопроводительной бумаги за подписью самого Платова.

Так или иначе, претерпевший множество лишений, но не оставивший намерения разыскать злодейку, Себастьяни, сопровождаемый денщиком, ехал по Большой Калужской улице. Двенадцать лет назад генерал уже был в России и по долгу службы посетил только Петербург, но — странное дело! — внутренний голос настойчиво внушал ему, что он непременно должен побывать в Москве, где произойдет что-то необыкновенное, что-то чрезвычайно важное не для одного только Себастьяни, но для всех людей. Ему часто снилось, будто с какой-то возвышенности он смотрит на огромный город, раскинувшийся внизу, в ожерелье древних монастырей, поражающий воображение своими бесчисленными церквями, осененный тысячами золотых крестов, сверкающих на солнце, словно от них исходит неземное сияние, и кажется, что сам город окружен ореолом святости, как Божественный Лик на русской иконе. А в небе над всем этим великолепием стоит непрерывный густой колокольный звон. Вот генерал спускается вниз, долго бродит по извилистым, горбатым улицам, но в конце концов останавливается в каком-то отдаленном предместье среди покосившихся заборов и кладбищ перед ничем не примечательным деревянным домом. На этом сон обычно заканчивался.

Теперь Себастьяни оказался в Москве наяву, но картина, представшая его взору, совсем не радовала глаз. Панорама, открывшаяся еще с Воробьевых гор, заставила генерала ужаснуться: он увидел бескрайнее пепелище, лишь кое-где уцелели каменные дома, Божии храмы вздымали закопченные стены над грудами углей, да вдалеке чернела нерушимая твердыня Кремля.

«И это все, что осталось от великого города! А ведь русские называли Москву белокаменной, как же теперь будут называть? Непостижимый народ: сжечь свою столицу, превратить в пепел родные очаги! Только великая нация, истово уверовавшая в нерушимость своих святынь, или орда диких варваров может сотворить такое! Моим парижским знакомым и не снилась роскошь московских дворцов. Их здесь было несколько сотен, и все в них было устроено для утонченнейших наслаждений. Изящнейшая лепнина, китайский и майсенский фарфор, полотна великих живописцев, лучшая мебель английских мастеров, роскошные кровати и диваны — всюду величайший комфорт! И вот теперь этот земной рай, где проживала тысяча господ с годовым доходом от пятисот тысяч до полутора миллионов ливров, лежит во прахе, уничтоженный собственными жителями! Какой бес вселился в губернатора, отдавшего приказ поджигать все вокруг? А ведь известно, что этот изуверский приказ не касался его прекрасного дворца! Невероятно! Чудовищно!» — размышлял генерал, проезжая по вымершему Замоскворечью.

Притихший денщик ехал рядом; по всему было видно, что ему тоже не по себе. Время от времени под копыта лошадей бросались одичавшие собаки; отчаянно лая, они пятились к обочинам и замирали, ощерившись и злобно рыча. Иногда встречались обезумевшие женщины, бредущие куда глаза глядят. Ближе к центру города стали все чаще попадаться группы оборванных, голодных солдат. Они грелись у костров, сложенных из разграбленной мебели, магазинных вывесок, чудом уцелевших бревен. Себастьяни даже видел, как один вольтижер бросал в огонь иконы, с удовольствием потирая руки в надежде, что старые, сухие доски дадут добрый жар. Тут же его товарищ тащил откуда-то целую кипу книг в дорогих переплетах, собираясь тоже использовать их в дело. Себастьяни бросились в глаза золотые буквы на тисненом корешке: «Rousseau».

Бесполезно было останавливать вандалов — в этом хаосе командный окрик мало что значил, и обидно было бы получить удар штыком от своих. Ко всему прочему, из подвешенного над костром медного котла, в котором булькало адское варево, видимо готовившееся на обед, исходил такой жуткий смрад, что генералу оставалось только зажать нос и немедленно ретироваться. Отвратительное зрелище напомнило ему то место в «Макбете», где ведьмы варят колдовское зелье.

«И я еще мог думать о варварстве русских? Да, Европа называет их азиатами, но разве эти представители моей просвещенной родины не похожи сейчас на гуннов? И кто же все-таки варвары — народ, не желающий оставлять иноземным гостям достояние нации и при этом способный оценить творения французских гениев, читать их в оригинале и иметь в своей библиотеке, или же „гости“, готовые при необходимости использовать в качестве дров не то что изображения чужих святых, но даже сочинения Руссо? А кто бы мог подумать, что гурман-француз может употреблять в пищу такую гадость, от запаха которой русскому крестьянину наверняка стало бы дурно!»

Себастьяни все еще преследовал тошнотворный чад, разносимый ветром по московским кварталам. Ему все чудились шекспировские колдуньи, а в голове крутилась памятная с отроческих лет реплика Гекаты:

«Геката, древняя богиня Луны, зловещая наперсница зла и душ умерших! Это она помрачила рассудок сынов Франции, опоила их ядом страсти и сделала пленниками своих чар. И вот обреченные влекутся по дорогам Европы, в порыве вожделения разоряют все на своем пути и жаждут только одного — смерти-избавительницы, которая откроет им путь на ложе возлюбленной. А развратная фурия в образе омерзительной старухи сидит здесь в каком-нибудь старом особняке, раскладывает пасьянсы и мерзко хохочет, наблюдая за разворачивающейся по ее сценарию трагедией, однако только дьяволу ведомо, как найти ее логово!» — Рассуждая в таком духе, генерал не заметил, как вдвоем с молчаливым спутником они пересекли Москву и оказались в другом конце города. Только взволнованный голос денщика, который за весь день впервые открыл рот, прервал раздумья Себастьяни:

— Mon g'en'eral! Позвольте узнать, сколько мы еще будем плутать по этому проклятому городу? Я смею предположить, что вы тоже не знаете, где мы находимся, а ведь нужно еще как-то устроиться. Вы наверняка голодны, уже давно пора что-нибудь съесть. Что прикажете делать?

— Ну, если ты сильно проголодался, возвращайся назад: может быть, соотечественники угостят тебя аппетитным луковым супом из общего котла, если, конечно, ты сам захочешь, — съязвил Себастьяни, озираясь вокруг с таким видом, будто он мог определить, куда же их занесло.

Унылая картина открылась его взору. Слева виднелись угрюмые стены древнего монастыря, справа — ветхая кладбищенская ограда и голые кроны деревьев над склепами. Каменных домов здесь не было, а деревянные уничтожил пожар, и только неказистый ампирный особняк в один этаж, но с обязательным четырехколонным портиком, непонятно каким образом избежавший участи соседей, нелепо возвышался посреди обгорелых развалин, прямо перед заблудившимися иностранцами.

К удивлению своего слуги, генерал вдруг перекрестился и торопливо зашептал «Pater noster».

Волнение его было настолько заметно, что даже неустрашимый Баярд, бывавший с ним не в одной переделке, тревожно заржал. Себастьяни сразу узнал таинственный дом: тот же фасад, то же светящееся венецианское окно в центре, то же крыльцо сбоку под навесом — словом, все как во сне. Генерал торопливо соскочил на землю и, оставив оторопевшего денщика дожидаться на улице, взошел на крыльцо. В этот миг целая стая ворон с кладбищенских деревьев поднялась в воздух и закружила над домом, прегадко каркая. Себастьяни набожно приложил ладонь к медальону с изображением Notre Dame, всегда висевшему у него на шее, и, решительно толкнув дверь, оказавшуюся незапертой, шагнул внутрь, в полумрак сеней.