Чтение онлайн

Вспомнила вчерашнее и ощутила, что губы горят. Вскочила с постели и в коротенькой рубашонке подошла к зеркалу. Покусанные, припухшие губы показались ей вовсе не своими. Закрыла их рукой.

В комнату с охапкой дров вошла Ирина Протасовна.

— Чего гримасничаешь с утра перед зеркалом? — строго промолвила она на пороге и с грохотом бросила дрова к плите.

Значит, мать слышала, как они бубнили под окном, а может, и видела их.

— Такой хороший концерт был вчера! — весело залепетала Зоя, одеваясь.

Мать загремела конфорками.

— Уже однажды добегалась по концертам, доченька. Начинаешь все сначала? Второго водишь под окна?

Она смотрела на дочь злыми глазами.

— Мамочка, не сердись, — виновато сказала Зоя. — Это Антон... О тебе расспрашивал.

— Утешать умеешь, а порадовать мать у тебя нечем. Одни хлопоты приносишь в дом. Убила бы тебя, проклятую! Догулялась уже до края!

Это уже затрагивалась иная тема. Некоторое время назад у Зои появилась тошнота, теперь она часто просит кислого, соленого. Дочь только догадывалась, что это значило, а мать хорошо знала, потому ежедневно искала случая, чтобы покричать на дочь, укорить ее прошлым. Зоя почувствовала, что мать и сейчас готова перейти к брани и бесстыдным советам, которые она не могла слушать, потому сразу умолкла и начала старательно застилать обе кровати, прибирать в комнате.

Завтракали почти молча, только стучали посудой да изредка перебрасывались короткими фразами.

Зое побыстрее хотелось уйти из дому, к чужим людям.

Так было и на следующий день и ежедневно. Зоя рано уходила из дому, торопилась на работу, хотя там следовало быть только к одиннадцати. Когда прибегала на обед, непременно приносила матери то свежую газету, то вырезки из старого иллюстрированного журнала, то какую-либо покупку, только бы задобрить, заговорить ее, не допустить, чтобы снова вспыхнул ее гнев. Вечером шла в кино, куда-нибудь выступать или просто на станцию, походить по перрону, посмотреть на поезда.

Антон раз в неделю вырывался с аэродрома в город и, где бы она ни была, выслеживал, поджидал, провожал домой. Останавливались на повороте улицы. Постояв недолго, расходились. Антон читал стихи, мечтал об ансамбле и рассказывал про свой Урал.

Зоя наедине думала о нем, хотела увидеть его; ей было приятно, когда кто-нибудь из девушек рассказывал, что видел ее с красавцем летчиком. Когда же он появлялся перед ней, разговорчивый и экспансивный в показе своих чувств, ее охватывала грусть и равнодушие ко всему тому, о чем он говорил. Разрешая ему провожать себя домой, она не чувствовала ни настоящего желания быть с ним, ни отчуждения к нему. Так вела себя, только бы не оттолкнуть его, не остаться совсем одинокой, без единой души, которая бы тянулась к ней.

Выстрелы, прогремевшие в Гутке, эхом прокатились по лесным селам: из уст в уста люди передавали, что партизаны напали на гитлеровских солдат и заняли хутор. Об этом событии быстро узнали во всех близлежащих немецких гарнизонах. От них полетели спешные депеши, в которых умышленно преувеличивалось событие, дабы высшие штабы не скупились на охранные и карательные подкрепления. Новые гитлеровские приказы, расклеенные на заборах, стенах, деревьях, большими черными литерами кричали: «расстрел», «расстрел», «расстрел».

Полковник Торман тоже отослал депешу в главную ставку. Когда комендант вернулся из Белицы, его рапорт он выслушал без укоряющих расспросов комендант стоял перед ним вымокший по колени, с забинтованной рукой. Листая богато иллюстрированный журнал, полковник все-таки глянул несколько раз на облитые йодом кончики пальцев его руки и приказал:

— На ночь усиливайте посты, лейтенант. И прошу, не забудьте хотя бы сегодня побриться.

— Слушаюсь, господин полковник.

— И еще, присматривайтесь к нашей прислуге, набранной в селах. Необходимо их изолировать от окружения. Кстати, прачек вы тоже могли бы привезти сюда откуда-нибудь подальше... Откуда захотели бы.

— Так точно, господин полковник.

— Ступайте, отдохните. Вижу, вы себя в этом деле не щадили.

Полковник редко сочувствовал коменданту в его собачьей работе. Лейтенант прочувствованно поклонился кивком головы и пошевелил пальцами правой, простреленной руки.

Приказано никого не выпускать из авиагородка. Однако Оксане удалось в эти дни вырваться из сумрачных огромных бараков на родное приволье.

Видимо, Оксана тяжелее других переживала положение прислуги немецких офицеров, видимо, ее сильнее, нежели других, угнетала оторванность от своего села и разлука с любимым. Она осунулась, стала раздражительной, нетерпеливой. Девушки теперь еще больше боялись и за нее и за себя. Их просьбы отпустить Оксану домой не имели успеха. Тогда Оксана придумала следующее: написала будто рукой матери несколько слов о смерти отца. Девушки сперва испугались ее рискованного обмана, потом присоединились к ней. Вместе обдумали, как им отвечать, когда спросят об этом письме, и под причитания «несчастной» разжалобили-таки коменданта.

На целых три дня уходила Оксана домой. Подруги надавали ей кучу поручений и гурьбой проводили ее до ворот, где стоял вооруженный часовой. В последнюю минуту, прощаясь, девушки просили Оксану помнить о них и непременно вернуться назад.

Три месяца Оксана не была дома! Единственная девочка в многодетной семье, она с малых лет была первой помощницей матери, росла старательной, трудолюбивой и не по летам заботливой. Книжки, которые читала Оксана, будили в ней мечты, характерные для тех бурных лет, — ей хотелось быть и летчицей, и покорительницей полюса, и геологом. Но со временем реальная жизнь взяла верх над грезами и стала определять все ее желания. Далекий непознанный мир, который увлекал Оксану в школьные годы, так и остался в своей заманчивой красе где-то за горизонтами, — это, видимо, над ним проплывают марева в горячие летние дни и всегда манят к себе. Со временем Оксана выбросила из головы мысли о какой-то незнакомой ей профессии, о какой-то иной, несельской, жизни. Она закончила девять классов и стала обыкновенной в ряду тех девушек, которые знают все артельные работы, носят в весенние и осенние дни тяжелые сапоги, у которых всегда обветренные руки, лица и без чьих песен немыслимы сельские вечера.

Оксана росла, чтобы повторить жизнь своей матери о тихой, глубокой любовью, счастьем материнства, повседневной домашней работой, короткими радостями, тяжелым трудом в поле и старостью без отдыха. Однако изведанные однажды высокие юношеские мечты и порывы вселили в нее навсегда заинтересованность, а знания — смелость; она была настойчивой и даже упорной, откровенной с людьми, может быть, слишком доверчивой, была разумной и горделивой...

Оксана не заметила, как перешла станционный поселок и очутилась на грейдерной наезженной дороге, которая вела прямо в Белицу.

До вечера было еще далеко, но на дворе уже темнело. Солнце пряталось в серых тучах, дул холодный влажный ветер, от которого ветки придорожных деревьев покрывались ледяной изморозью. Оксана была одета легко: в старых хромовых сапогах брата, в «московке» (так называют в этих краях короткий теплый жакет с воротником), в поношенном сером шерстяном платке, (теперь все девушки одеваются непривлекательно) и в летнем платьице. Ее брови, волосы и платок опушило белым инеем, лицо горело от жгучего ветра. Шла быстро, чтобы к, ночи успеть домой. Только изредка останавливалась, поворачиваясь по ветру, чтобы передохнуть и посмотреть, не идет ли кто, не едет ли. Нет, на дороге — никого.

Шла, думала про свое село, про свой дом. В памяти оживали милые картины будничной колхозной жизни, — все в ней было близким, родным, и девушке сейчас казалось, что в Белице она увидит все таким, каким было еще недавно.

...На этом поле однажды в середине дня застал дождь. Из такой тучки полил, что никто и не ожидал. Залопотал по листьям подсолнухов. Девушки поснимали платки, пусть намочит косы — лучше будут расти. И вдруг — как загремит, как польет! Девушки с визгом кинулись кто куда.