Неон, она и не он
Шрифт:
«Надеюсь, ты хорошо подумала…» – сказало отражение, перед тем как исчезнуть.
По дороге в спальную ее пробрала нервная дрожь.
«Господи, что я делаю!» – задохнулась она от внезапной тоски, но подоспевшая гордость вытолкнула тоску за порог и подхлестнула ослабевшую волю очередной порцией ненависти. Зайдя в спальную, она потушила свет, скинула халат и, отгородившись от голого палача возбуждающим своей беззащитностью шелком, улеглась на холодный операционный стол, приготовившись к отречению, облегчению, обличению, излечению, помрачению, обречению, отсечению. Он тут же подкатился к ней, безвольно лежащей на спине с опавшими руками и закрытыми глазами, и навис черной волосатой тушей.
– Наташка, я страшно соскучился… – сообщил он, прижимаясь к ее бедру безразмерным подрагивающим нетерпением.
«Вот и хорошо…» – вяло подумала она, посчитав что он, не в силах сдерживаться, тут же вторгнется в ее пределы и скорыми короткими толчками узаконит ее измену. Пусть она не готова, пусть ей будет больно, и она от боли прикусит губу – только бы поскорее с этим покончить! Когда же месть свершится и наполнит ее злым торжеством, она поразит его неподдельными оргазмами, чем вполне возможно откроет новую главу их отношений.
«Господи, ну, скорей же, скорее… Чего ждешь…» – заторопилась она, чувствуя, как стремительно тает айсберг ее решимости. Он, однако, решил растянуть удовольствие и предался своим обычным протокольно-однообразным ласкам.
Она почувствовала его губы на своих губах, и они оказались жесткими, сухими и колючими. Она не выдержала и отвернула лицо. Его отвергнутые губы в компании с коротким носом обследовали ее щеку и висок, принюхались к волосам и, выпустив язык, мокрым щупальцем залезли в ухо, отчего голова ее невольно дернулась. Затем сползли на шею, оттуда на плечо и, замерев перед сомкнутой подмышкой, попытались забраться в пряные складки. Щекотливый маневр заставил ее отвести плечо и крепче прижать руку к телу. Ощутив ее неприязнь, он недовольно отступил. Его тяжелая волосатая лапа задрала комбинацию и, словно проверяя, все ли на месте забралась под ягодицы, затопталась по животу, потерлась о пушистый бугорок, влезла между сжатых ног. Твердая фаланга большого пальца бесцеремонно и больно протиснулась через створки крепостных ворот внутрь, огляделась там и выбралась, сухая, наружу.
Обнюхав и ощупав ее, он встал на колени и захотел стянуть с нее комбинацию, но она, не желая обнажаться больше, чем следовало, молча воспротивилась и рук не развела. Тогда он задрал испуганный шелк ей под мышки и завладел ее грудью. Шелковые складки наползали и мешали ему, и он, раздраженный, грубо, с незнакомым пекарским рвением месил короткими жесткими пальцами беззащитную податливую сдобу. Она вдруг вспомнила унизительно памятный случай в Швеции: то же жадное сопение, та же его бесцеремонная хватка и комбинация под мышками, превратившаяся под конец в тугой, режущий обруч. Разница лишь в том, что сегодня она сама этого захотела.
«Больно!» – обронила она в темноту.
Он убрал руки и принялся играть с ее сосками, посасывая, покусывая и втягивая в рот. Она терпела, отвернув лицо, закрыв глаза, стиснув зубы и наполняясь нарастающим протестом.
Насытившись, он двинулся вниз и, прихватывая губами ее холодную бесчувственную кожу, спустился к ступням, где устроился на коленях у подножия ее сведенных негостеприимных ног. Она воспользовалась паузой и, слегка прогнувшись, торопливо задернула комбинацией, как занавесом грудь и живот, оставив ему авансцену с охваченной смятением ворсистой мстительницей.
Преодолевая возбуждающую неохоту ее ног, он раздвинул их, словно тугие ножки циркуля и втиснулся между ними плечами и головой, выгнув похожую на толстый матрац спину и оттопырив голый белый зад. Просунув руки у нее под ногами возле ягодиц, он захватил в плен ее бедра и пустился бродить по ним твердыми узкими губами. Сужая круги, он добрался до сомкнутых лепестков ее розового бутона, разворошил их и запустил туда жало. Обычно он долго и со вкусом извлекал из ее орхидеи нектар, адресуя добытые ощущения в первую очередь себе, а не ей. Вот и сейчас он, урча от удовольствия, неприятно и больно копался в лакомстве, то поедая его колючим ртом, то роясь в нем шершавым трепещущим щупальцем. «Вот тебе, вот тебе!» – вздрагивая и ежась, жалобно хлестала она жениха, сжимая кулаки, страдая и едва сдерживаясь, чтобы не отпихнуть богохульствующую голову палача от чужого алтаря.
И тут чаша порицательного категорического чувства переполнилась и содержимым своим далеко превзошла мстительные поползновения, отчего все шмелинно-паучьи повадки и фантазии Феноменко вдруг выступили перед Наташей в невыносимо гадливом свете.
В один краткий и необычайно плотный миг ей безжалостно и ясно представилось, как еще немного и он, распаленный ее сопротивлением, накинется на нее, придавит и, преодолевая протест молчаливых рук, заведет их ей за голову, сделав ее беспомощной, так что если даже она опомнится и захочет скинуть с себя его бремя, то не сможет это сделать. Как туго и беспощадно будет проталкивать в нее свой огромный черствый напильник, заставляя ее корчиться от боли. Как тычась ей в лицо, шею и плечи мокрым, пропитанным ее запахом до самых щек ртом, доведет мерными распирающими толчками ее хрупкую амфору до влажного состояния и с потливым сопящим усердием станет извлекать из нее ужасные чавкающие звуки, поразительно похожие на те, с которыми она, пробираясь в юности по первоуральской распутице, вытаскивала из грязи сапоги. Как упиваясь бесстыдными смачными всхлипами, будет дирижировать ими, и ей придется извиваться и корчиться, чтобы расстроить эту гнусную музыку похоти. Как скользкое пятно слизи расползется, словно проказа по ее лобку. И так до тех пор, пока что-то мутное, незаконное и уродливое не взорвется у нее в паху и не растечется по телу с горячим стыдом и отвращением. И тогда она с мучительным стоном сдастся и ослабеет, а он, пьянея и теряя рассудок от всевластия, отбросит политесы и станет по-скотски ее насиловать, вгоняя в расплющенное униженное тело свой толстый неотесанный кол и сдавленным уханьем заглушая ее прерывистые жалобные стенания. И выйдет так, что к одному унижению она добровольно добавит новое, еще более оскорбительное.
В смятении она задохнулась, и уже в одном шаге от отчаяния отвратительные подробности их прежних соитий ожили в ней и дорисовали картину ее безрассудного отречения, облегчения, обличения, помрачения, обречения, отсечения. Картину, на которой его разбухший до предсмертных размеров зверь, с каждым погружением приближающийся к разрушительному апофеозу, слепым бесноватым тараном пытается пробить стену ее безвольного соучастия и, наконец, со скулящим утробным облегчением изрыгает в нее липкую скверну, от которой она уже никогда, никогда, никогда не отмоется!
От этих видений ее перепуганное лоно содрогнулось, и разрушительные последствия ее безрассудной выходки вдруг открылись ей во всей неприглядной наготе: вот-вот случится то, что невозможно будет исправить, и о чем она будет бесконечно жалеть всю оставшуюся жизнь! Ей стало страшно, мерзко и тошно. Паника охватила ее, и она громко и отчетливо произнесла:
– Меня сейчас вырвет!
Он отпрянул, и она, воспользовавшись свободой, быстро подтянула согнутые в коленях ноги к животу и, став вольной птицей, выпорхнула из кровати. Подхватив халат и накидывая его на ходу, она устремилась прочь, словно страшась, что голый птицелов будет ее преследовать. Он не пошел за ней, а разочарованно лег животом вниз на то место, где только что была она, вытянулся и уткнулся мокрым ртом в ее подушку. Что-то подсказывало ему, что он сплоховал, и нежная добыча ускользнула, оставив его здесь голого, волосатого, с набухшими чреслами тешить воображение, поводя бедрами и вдавливая свое каменное вожделение в шуршащую простыню.
Подушка тонко и насмешливо отдавала ее духами.
53
Ее долго не было, и он отправился узнать, что с ней. Зайдя на кухню, он нашел ее сидящей за столом в джинсах и свитере.
– Наташа, что случилось? – недоуменно спросил он.
– Извини, я не могу сегодня. Давай отложим, – исподлобья глядя на него, ответила она. Он подошел и сел напротив.
– Тебе что, плохо? – спросил он, изобразив лицом вежливое участие, а вовсе не то озабоченное сострадание, какое проявил когда-то в Париже.
– Мне очень плохо, – ответила она, отводя взгляд.
– И как же мне теперь быть? – вкрадчиво спросил он.
– В смысле? – вернула она взгляд обратно.
– Я страшно возбужден. Может, ты что-нибудь, все-таки сделаешь? – красноречиво смотрел он на нее.
– Что ты имеешь в виду? – покраснела она, прекрасно понимая, что он имеет в виду.
– Ну, ты ведь уже, наверное, делаешь минет! – издевательски усмехнулся он.
– Можно прямо здесь, я не возражаю…
– Пошел вон! – залилась она краской стыда и гнева по самые плечи.