Чтение онлайн

С глубоким уважением и благодарностью.

Ваш Эрнст фон Клипштайн

Он только успел положить листок бумаги обратно в конверт и засунуть его между цветами, как вошла Серафина с детьми.

– Ты купил маме цветы? – с лучезарной улыбкой спросила Додо.

– Нет, Додо. Их прислал знакомый.

Его раздражало разочарованное выражение лица Додо, и пришлось откашляться, потому что внезапно в горле вновь появилось ощущение дорожной пыли с улицы.

Серафина сгладила эту ситуацию, велев детям встать перед своими стульями и ждать бабушку. Дети могли подойти к столу только после разрешения взрослых.

Алисия появилась через несколько минут. Она была очень спокойной, всем улыбнулась, села на свое место и произнесла молитву перед едой. Затем она попросила Юлиуса подать суп.

– А где Мари? – поинтересовался Пауль.

Взгляд, брошенный на него матерью, говорил о многом. Ах, ты, несчастье, подумал он, и чувство беспомощности охватило его перед чередой бесконечных семейных дрязг.

– Звонила твоя жена. Она передала свои извинения. У нее сложная клиентка. Похоже, она вернется после обеда.

Если мама говорила «твоя жена», а не Мари, это был плохой знак. Дети тоже понимали такие сигналы, возможно, они были даже более чуткими, чем он сам.

– Мама пообещала поехать со мной на аэродром, – сказала Додо.

Гувернантка любезно объяснила ей, что сегодня слишком жарко и пыльно для таких прогулок.

– Что ты хочешь делать на аэродроме, Додо? – раздраженно спросил Пауль.

Увлечения детей беспокоили его. Додо была девочкой, она должна была играть с куклами. Разве ей не подарили на Рождество красивую кукольную кухню с плитой, на которой можно по-настоящему готовить?

– Вблизи увидеть аэропланы.

По крайней мере, интерес к современным технологиям был налицо. Как жаль, что это была Додо.

– А ты, Лео, тоже хочешь увидеть аэропланы?

Лео прожевал ливерный кнедлик, проглотил и покачал головой.

– Нет, папа. Мне не нравится этот шум. Они так гремят и грохочут.

Алисия сегодня мало участвовала в разговоре, казалось, она была занята своими мыслями. Зато Серафина, которая обычно была довольно молчаливой, попыталась немного разрядить обстановку. Она попросила Додо прочитать только что выученное стихотворение. Лео смог рассказать немного о квартале Фуггерай, который он посетил со своим классом на прошлой неделе. Пауль терпеливо слушал, хвалил, дополнял, обменивался веселыми взглядами с Серафиной, которая была явно довольна его вниманием.

После десерта Алисия разрешила детям встать из-за стола, гувернантка тоже покинула столовую. Пауль остался наедине с матерью.

– Хочешь мокко, мама?

– Спасибо, Пауль. Но у меня давление зашкаливает. – Он, стараясь сохранять спокойствие, налил себе чашку мокко, добавил сахар и размешал. – Я на днях беседовала с госпожой директрисой Вислер.

Ага. Старая сплетница снова открыла ящик Пандоры. У нее дома их, наверное, целый шкаф.

– Мама, пожалуйста, будь краткой. Ты же знаешь, что мне нужно вернуться на фабрику. – Это замечание было неразумным, потому что теперь она утверждала, что он такой же, как отец. У него никогда не было времени на семью – он всегда был занят фабрикой. – Пожалуйста, мама. Скажи мне, что тебя беспокоит.

Она глубоко вздохнула и на мгновение посмотрела в сторону буфета, где стоял тот самый роковой букет.

– Госпожа директриса Вислер сообщила мне, что художественный союз планирует осенью публичную выставку картин Луизы Хофгартнер. Ретроспектива. Госпожа Вислер сама хочет произнести вступительную речь, она уже получила необходимые материалы из Франции.

Мама замолкла, пытаясь перевести дух. Ее щеки покраснели, кое-где даже появились темно-красные пятна, что Пауль расценил как плохой знак. Боже мой, какая новость. Неудивительно, что мама была так расстроена.

– Надеюсь, ты сказала ей, что мы строго запрещаем выставлять эти… картины на публике.

– Конечно, я сказала. – Алисия слегка откинула голову назад и издала короткий истерический смешок. – Но эта женщина такая упрямая – она утверждала, что для этого нет никаких оснований. Луиза Хофгартнер жила и работала здесь, в Аугсбурге, им даже удалось найти другие ее работы. Город может гордиться тем, что в его стенах жила такая необычная художница.

Что за бред! И все из-за отвратительных картин. Женщина-художник! Пауль больше склонялся к мнению, что она – при всем уважении к Мари – была сумасшедшей.

– Не расстраивайся, мама. Я разберусь с этим вопросом. В конце концов, мы, Мельцеры, все еще имеем некоторое влияние в Аугсбурге.

Алисия кивнула с некоторым облегчением. Конечно, она рассчитывала на него, ведь нельзя так просто игнорировать интересы дома Мельцеров. Не говоря уже о памяти отца, которую история с художницей наверняка вымажет в грязи.

– Зависть и недоброжелательность есть везде, даже здесь, в Аугсбурге. Я уверена, что о нас будут распускать всякие глупые слухи. Особенно об отношениях твоего отца с той женщиной.

– Мари сообщили о выставке? – спросил он.

– Думаю, да. По крайней мере, Китти в восторге. А они всегда вместе, как ты знаешь.

Пауль встал и, засунув руки в карманы, начал беспокойно ходить по комнате. Возможно ли, что Мари все время знала об этой выставке? Возможно, она сама дала толчок к ее проведению. Нет – он не хотел в это верить. Скорее всего, всему виной Китти.

– Я поговорю с Китти, мама.

– Ты не просто должен поговорить с Китти, Пауль. – Он это понимал. Прежде всего ему нужно будет поговорить об этом с Мари. Очень осторожно, конечно. Он не хотел причинять ей боль. Но ей придется понять, что… – Китти владеет только небольшой частью картин. Большая часть принадлежит Эрнсту фон Клипштайну.

– Что?

Пауль остановил свое бесцельное блуждание и в недоумении уставился на мать. Он все правильно понял? Эрнст финансировал сомнительную покупку картин? В это трудно было поверить. На фабрике он скупился за каждый пфенниг, а здесь выбрасывал деньги на такую ерунду. Почему? Теперь ответ был очевиден. Он хотел произвести впечатление на Мари. Теперь правда наконец открылась: его давний друг Эрнст был к ней неравнодушен. И как поступила Мари? Поставила его на место?

Он уставился на огромный букет цветов, чей сладковатый запах уже заглушил даже крепкий аромат мокко.