Непонятные
Шрифт:
Во сне он увидел отца — большого-большого, сильного-сильного, и был он белым-белым лебедем, и конь под ним был белый-белый с белыми-белыми крыльями. Отец шептал мальчику: «Садись, сынок, держись за меня, мы сейчас полетим с тобой в небеса!..» Как он обрадовался, как возликовал! То-то удивятся все его друзья-мальчишки, то-то будут завидовать!.. Он уцепился руками за спину отца, и они вознеслись вверх. Аул остался внизу — вон кто-то машет платком, кто-то подбрасывает шапку, кто-то задрал голову… Он еще крепче уцепился за отца, а тот пощекотал его пальцем; он залился громким радостным смехом — и проснулся.
— Мама, — позвал Нурназар. — Мама! — Ему не терпелось поделиться с ней своим счастьем.
Мать не отозвалась.
Луна, показалось мальчику, стояла над самой его головой. Это ему она посылала через верхний купол юрты бледный, тусклый свет. Нурназар приподнялся — матери рядом не было. Он огляделся вокруг… Что это — неужели его сон продолжается? Возле матери лежал усатый мужчина, очень похожий на отца, он только что видел его во сне! Но он человек, а не белый лебедь. Когда же отец успел сбросить с себя белые перья, опуститься с небес, сойти с белокрылого коня, раздеться и заснуть рядом с мамой?.. Мальчик потряс головой, пытаясь сбросить с себя дрему, понять, где он, что с ним, спит он или уже проснулся?.. В небесах он парит или находится в юрте?
Нурназар тихонько вылез из-под одеяла, подкрался… Это не его отец, это не его отец! Он признал в мужчине отца Хожеке — Ерназара! Почему тогда голова его мамы покоится на плече чужого человека? А рука притулилась на груди ага?
Мальчику сразу пришло на ум, что у некоторых детей после смерти отцов появляются отчимы, из-за которых они плачут и мучаются.
Нурназар задрожал от ярости, от неосознанной, острой ревности. Он бросился на Ерназара, вцепился в его лицо маленькими руками, налившимися вдруг силой.
Ерназар со сна решил, что его подстерег у Гулзибы коварный враг. Инстинктивно, еще не придя в себя, он сбросил с себя кого-то ударом кулака. Раздался глухой звук, затем треск — тело упало и в падении раскрыло дверь юрты. Гулзиба, вскочив на ноги, бросилась к постели сына. Первой ее мыслью было, что над ними нависла опасность и надо спасать ребенка.
— О, горе, Нурназара украли! Похитили Нурназа-ра! — закричала она пронзительно, отчаянно. Крик, казалось, вырвался у нее из души.
— Ерназар все понял; молнией метнулся он к мальчику, поднял, прижал к себе и начал дуть ему в рот. Мальчик не подавал признаков жизни. Увидев на руках у Ерназара сына, Гулзиба бессильно, как подкошенная, рухнула на пол; она била по земле кулаками и едва-едва лепетала: «Ой, головушка моя бедная, ох судьбина моя горькая…»
Ерназар оделся, помог одеться Гулзибе — движения его были лихорадочно быстрыми и на диво точными… Собственное тело не повиновалось Гулзибе, оно было почти неживое, но мысль работала четко.
— Уходи! Уходи немедля, пока никто не пришел, Ерназар!.. Мальчику моему это на роду было написано! Настигло его проклятье твоей матери!.. Беги! Ты не должен страдать из-за меня! Не должен принимать позор.
Что это была за неведомая сила — страх или чувство самосохранения, безумие или же дальновидность и мудрость, — Ерназар так никогда и не разобрался!.. Неудержимая мощная сила вытолкнула, выбросила его из юрты Гулзибы.
Ерназар лег рядом с Рабийби. В ушах его звенел, в сердце его отдавался голос Гулзибы. Голос отчаяния и горя, голос смертельно раненной матери, потерявшей своего детеныша. «Единственный мой, ненаглядный, опора моя, зеница ока моего!»
Ерназар слушал причитания Гулзибы и ясно представлял себе ее черное лицо: вот она царапает его. Ее черные распущенные волосы: вот она рвет их на себе… Тяготы, испытанные им когда-то в сыром зиндане, показались Ерназару лишь взмахом легких крыльев летящей птицы. Что они такое по сравнению с горем, которое обрушилось на Гулзибу и на него!.. Сердце его, всего его, он чувствовал, опустили в медленный огонь; вот он разгорается все ярче, все сильнее, еще подложили дров в огонь, еще! Ерназар заткнул уши, укрыл голову подушкой… Но огонь не унимался, полыхал, жег все яростнее…
Кумар-аналык проснулась, разбудила Рабийби, и они вдвоем побежали узнать, что случилось у Гулзибы.
Ерназару казалось, что его навечно заковали в железные цепи. Он не мог сдвинуться с места… Хотел бежать к любимой, единственной своей, утешить ее — и не мог! Не мог! Оставил ее одну в таком горе! Предал!.. Ерназар дотянулся до сабли, поднес ее к горлу — уж лучше разом покончить с этой мукой! Избавиться от стыда, очистить совесть!.. Кто-то вырвал у него саблю. Он открыл, поднял глаза. Глаза человека, уже увидавшего свой конец. Перед ним возвышалась разгневанная мать.
— Дурак, безумец! Кошка, нагулявшая котенка, сама его и убивает! Запомни, глупец, сердце неверного мужа должно превратиться в тайник!
Ерназар закрыл глаза, из них одна за другой вытекали, катились по щекам слезы; он ощутил их соленый вкус. Второй раз в жизни Ерназар заплакал.
Трус! — обрушилась на него мать. — Знаешь, почему ты теперь слезы льешь? Потому что измена, неверность обязательно приводят человека к беде! Я только раз взглянула на лицо ребенка — и сразу же мне все стало ясно… Предки недаром оставили нам завет: «Не клади в глаза мужа или жены палочку», не изменяй то есть! — Ерназар был совсем убит горем, безучастен… Кумар-аналык пронзила такая острая, такая щемящая жалость к сыну, какую способна испытывать лишь мать к ребенку. — Послушай, я расскажу тебе, откуда пошла эта поговорка. В давние времена, когда изменяли друг другу жена или муж и об этом становилось всем известно, палочкой выкалывали глаз изменнику или изменнице; если же он или она не унимались — продолжали грешить, выкалывали и второй глаз… — Мать сделала паузу. — На этот раз я тебе прощаю. Но вдруг люди дознаются? Пойдет ли тогда за тобой народ? Поверит ли он твоей «Клятве»? Удастся ли тебе осуществить все, что ты там наобещал? Взгляни-ка на очаг? Что там? Зола! Огонь пылал, давал людям тепло, да отпылал. Теперь только зола осталась, и годна она лишь на то, чтобы ее выбросить. А ты? Ты еще не разгорелся огнем, а уже собираешься превратиться в золу! Не отпылав, никого не согрев!.. Как ты можешь отказываться от своей мечты, от борьбы за счастье народа! Где же мужество, с которым ты вынес ханскую тюрьму! — Кумар-аналык скривилась, как от боли. — Ты подумал о людях, которые поверили в тебя, за тобой последовали? Ты хочешь легкой смерти? Только у трусов смерть бывает легкая!.. — Кумар-аналык перевела дыхание. — Когда волк попадает в западню, по нему прыгают, резвятся зайцы! Подумай об этом хорошенько! И еще одно уразумей: медведь склоняет голову перед котом, если по ошибке принимает его за тигра!.. А теперь на, держи свою саблю! — Кумар-аналык, прямая и статная, удалилась гордо, хотя сердце ее разрывалось от горя и жалости.
Ерназар опять убедился, как он слаб, как он недальновиден и слеп по сравнению со своей матерью. «Что я натворил!»- растянулся он на полу, как сраженный немочью одногорбый верблюд. Он теперь не мог толком разобраться, за что ему следует больше казнить себя? Из-за Гулзибы и своего бегства от нее в страшную минуту? Из-за того, в чем упрекала его мать? Он знал одно: что в беде, которая к нему пришла, виноват он, один лишь он…
Долго или нет отсутствовала мать, Ерназар не понял. Она склонилась над ним:
— Встань, приведи себя в божеский вид!.. Я сделала все, что нужно в таких случаях… с мальчиком… Бедная Гулзиба, у нее мужества и выдержки больше, чем у тебя. Она даже мне не призналась… Хорошему человеку бывает стыдно даже за проделки его собаки… Отправляйся к ней! Помоги вместе с другими аульчанами произвести погребение ребенка! — У Кумар-аналык помимо воли вырвались рыдания. — Своего ребенка!
8
Шонкы бил себя кулаками по голове и приговаривал:
«Вот, получай, несчастный, неудачливый, получай! — Он не знал, как еще выместить досаду, выразить разочарование, которое пришлось ему испить горькой чашей. Ведь был у заветной цели, у самых ворот Хивы! И вынужден, вынужден все-таки был вернуться домой ни с чем, вслед за Мауленом. — Пусть я ослепну, если еще когда-нибудь в чем-нибудь послушаюсь этого негодяя! Пусть отнимутся у меня ноги, пусть меня разобьет паралич!»- укорял-казнил он себя день и ночь.
Шонкы потерял покой, его все чаще тянуло скрыться подальше с глаз людских, остаться наедине с собой, со своими разбитыми надеждами, со своим страхом перед возможным возмездием… Он стал очень пуглив. Однажды в зарослях турангиля ему повстречался Бер-дах. Шонкы так вздрогнул, что его конь шарахнулся в сторону.