Чтение онлайн

— Непохоже, — выдавил я. — Кажется, все случается быстро.

— А куда мы попадаем, когда она в нас ударяет?

— Если повезет, то никуда. Совсем никуда. Если повезет, то это будет похоже на выключение света.

— Тебе положено говорить мне, что я попаду в какое-нибудь красивое место, — усмехнулась она. — И меня там будут ждать все мои друзья и моя мертвая кошка.

— Если мама спросит, именно это я тебе и сказал.

Ну ладно, все-таки женщина, в которую вырастет Джоди, будет способна на жестокость — но только ради смеха.

— Давай наперегонки, — предложила она за полквартала до дома и пустилась бегом.

Я позволил ей сохранить преимущество. Мы попадали в дом разными путями: для меня входом служила обычная дверь, а для Джоди я выкопал на заднем дворе маленький круглый тоннельчик, когда она была еще маленькой и думала, что ползать по нему весело.

Поэтому она задержалась, и гонка окончилась ничьей.

В доме я снова поддался своему навязчивому неврозу и осмотрел все углы, и края плинтусов, и гипс, которым я все это покрыл, превратив прямоугольные комнаты в пещеры, где потолки, стены и пол плавно перетекали друг в друга, соединенные маленькими круглыми хоббичьими дверками, предназначенными для Джоди. Как и всегда, я пытался увидеть все это свежим взглядом, спрашивая себя: «Что я упустил, что я упустил, что я мог упустить?»

Это тоже было для меня ежедневной борьбой.

На какое-то время надежда воскресла. Возбуждение и напряжение были почти такими же, как в кино, когда башковитые люди в последний момент придумывают гениальный план. Человеческая раса наносит ответный удар. Добро пожаловать на планету Земля, уебки. А теперь валите отсюда и смотрите не врежьтесь в Луну по пути.

В чем именно заключался план, рядовым гражданам не сообщали; судя по всему, нам незачем было об этом знать, к тому же мы с большой вероятностью ничего бы не поняли, даже если бы нам расписали все в подробностях. Куда это запропастился Джефф Голдблюм, думал я. Он бы нам все растолковал. Мы знали только, что основная роль отводится ускорителю частиц, главному инжектору лаборатории Фермилаб [18] к западу от Чикаго, а цель проекта — залатать дыры в великом занавесе, чтобы можно было снова притворяться, будто мы — единственные имеющие значение создания во всем космосе.

Тем утром мы с Эльзой и Джоди жарили блинчики, одновременно глядя на экран моего ноутбука, на котором шла прямая трансляция снаружи занимавшей шесть тысяч восемьсот акров лаборатории.

— Неинтересно, — пожаловалась Джоди, посмотрев несколько минут. — Просто какой-то дядька болтает перед каким-то домом.

— Все происходит внизу, — объяснила Эльза. — В тридцати футах под землей.

— Тогда почему они не снимают там?

С этим вопросом я справился:

— Потому что тогда какой-то дядька болтал бы, стоя на фоне стены, а ты бы думала, что это жутко неинтересно.

— Тут хотя бы птичек видно, — добавила Эльза.

Она пыталась поддерживать веселое настроение. Эльза всегда пыталась поддерживать веселое настроение. Но для меня ее напряжение было так же очевидно, как исходящий от инфракрасной лампы жар. У нее было длинное тело, длинное лицо, длинные руки и ноги, длинные волосы, забранные в хвост, и все это казалось теперь системой натянутых канатов, увенчанной расширившимися от дурных предчувствий глазами.

Она уже была готова к катастрофе. Ее поведение не слишком переменилось, когда во время трансляции ведущий замер посреди кивка, коснулся наушника, на мгновение нахмурился, опустив взгляд, сказал: «Повторите, пожалуйста», а потом посмотрел на нас точно такими же глазами, как у Эльзы, за секунду до того, как изображение и звук пропали.

Я не мог двинуться с места. Вообще пошевелиться не мог. Знаете ощущение, которое бывает перед тем, как ты опрокидываешься вместе со стулом? Вот это было оно. Сидя в тысяче миль от Фермилаба, я ждал ударной волны, не представляя себе, какой она будет. Если ткань нашей реальности начнет распадаться по паре сталкивающихся на скорости света частиц зараз, поймем ли мы, что происходит?

Успею ли я сказать Эльзе и Джоди, что люблю их?

На всякий случай я сказал это заранее и был счастлив, хоть это оказался и не последний раз.

В течение нескольких последующих часов никто не объяснил нам, что пошло не так, зато начали появляться съемки с вертолетов. Дымящихся руин мы не увидели, но это было бы знакомое зрелище, а то, что предстало перед нами на самом деле, выглядело гораздо хуже именно потому, что оказалось таким странным и незнакомым.

Расположенный в тридцати футах под землей главный инжектор Фермилаба был когда-то кольцом длиной в две мили, а теперь стал двухмильной канавой, полной осыпавшейся земли и похожей на гигантский ров, окружающий новорожденный остров с зеленой травой и широкими деревьями. На протяжении следующих четырнадцати часов почва продолжала оседать, словно что-то под землей до сих пор затягивало ее в себя. Поговаривали о том, что ученые создали невероятно мощный вакуум. Поговаривали, что большая часть подземной инфраструктуры попросту исчезла.

А я гадал, возможно ли захлопнуть дверь с такой силой, что проем станет только шире.

Бывают дни, когда, проснувшись, обнаруживаешь, что, несмотря на все твои надежды и старания, все осталось таким же, как было. Умирают до сих пор не те, кто этого заслуживает.

Вот как понять, что всё, ополчившееся на тебя, зримое и незримое, победило: «Я могу с этим жить, — говоришь себе ты. — Что тут такого? Нужно просто привыкнуть».

А еще слезы, катящиеся из глаз других людей, больше не кажутся тебе такими уж мокрыми.

А еще бывают дни, когда, проснувшись, обнаруживаешь, что все изменилось. Окружающий тебя мир, и мир за его пределами, и мир за его пределами тоже. Моя сестра могла бы вам все об этом рассказать.

Иногда ты это предчувствуешь, иногда нет. А что до того, какой вариант лучше… наверное, мне давно уже стоило перестать делить вещи на те, что лучше, и те, что хуже. Я просто понимал, что слышу в голосе Джоди отзвуки нового мира:

— Мама? — сказала она, встав у изножья кровати. — Брук?

Я попытался было сесть, вскочить с кровати, но Эльза положила руку мне на плечо, крепко вцепилась в него и потянула меня обратно.

— Нет. Я не хочу знать, — сказала она. — Пока не хочу.

Вместо этого она вытянула вторую руку и поманила Джоди к нам, как бы говоря, что случившееся — чем бы оно ни было — может подождать. Мы могли отобрать у него хотя бы это — одну минуту или целое утро, — пока были вместе. Джоди заползла на кровать; будь она моей родной дочерью, она втиснулась бы между нами, а так предпочла объятия матери, и я обнял их обеих в этом хрупком, недолговечном убежище с изогнутыми стенами и круглыми дверями — я всегда боялся, что их окажется недостаточно.

А тем временем за окном, за шторами — я кинул взгляд через плечо — занималась заря, источавшая странный свет, подобного которому я никогда не видел, под сплетение криков и воя сирен вдалеке и время от времени доносившихся с крыши мягких ударов.

И, раз уж правда, что в каждой девочке можно увидеть будущую женщину, я надеялся, что обратное тоже верно. Что в каждой женщине можно увидеть тень маленькой девочки, которой она была. Я смотрел на лежавшую в нескольких дюймах от меня Эльзу, пока она, в свою очередь, прижималась к Джоди, смотрел сквозь завитки волос и изгиб уха, сквозь твердую линию челюсти, представляя, как та смягчается, округляется… и вот передо мной предстала она, та самая девочка, во всех своих возрастах и фазах одновременно. Мне так хотелось, чтобы я знал ее и тогда, давным-давным-давно. Мне хотелось, чтобы я знал ее всю жизнь. Хотелось, чтобы я делил с ней все ее мечты. Хотелось быть защитником, способным отогнать завтрашний день.