Чтение онлайн

Единственное возможное объяснение: они ничего не знали. Не знали, потому что не было служебной необходимости. Им эту историю преподнесли как-то иначе. Может, они верили, что охраняют психически нездоровых жертв какого-то заболевания, генетической мутации, несчастного случая на производстве или космического тела, которое принесло с собой нечто, вызвавшее чудовищную мутацию ДНК. Может, им скормили разные байки, чтобы, если им придет в голову это обсудить, никто не докопался до правды.

Если на то пошло, сказали ли правду ей?

В общей комнате казармы она первым делом поставила на стол фотографию Табиты в рамочке, снятую тем летом, когда они катались на лошадях в горах Сотут Рейндж. В шестой день рождения ее дочери. Редкое фото, на котором Табби не светилась от счастья и обилия впечатлений, а, против обыкновения, выглядела очень сосредоточенной. Она сидела, наклонившись в седле и обхватив кобылу за шею, и ее светлые волосы контрастировали с каштановой шкурой животного; со стороны казалось, будто они секретничают.

Эта фотография будет ее маяком, путеводным светом из дома.

На мини-кухне Керри приготовила какао и устроилась на одном из стульев с отчетом, который выдал ей Эсковедо.

Если абстрагироваться от сухого делового стиля, читалось как чья-то дикая фантазия. Без фотографий она бы не поверила: серия рейдов в удаленный морской порт Массачусетса, и в результате захвачено более двухсот жителей, во внешности которых просматривались черты людей, рыб и амфибий. Жители близлежащих городов знали об особенностях соседей из Инсмута по меньшей мере на протяжении двух поколений: «безнравственный рассадник инбридинга и цирковых уродцев» — таков был глумливый комментарий в газете городка Ипсвич тех лет, — но даже в те времена Инсмут старался предъявить миру самых приличных на вид жителей. В большинстве случаев это означало, что люди не достигали средних лет… по крайней мере, это касалось семей, которые проживали в городе несколько десятков лет, а не тех, кто приехал позже.

С возрастом изменения затрагивали их так сильно, что они переставали быть похожими на самих себя в детстве и юности и после определенного момента виделись только с себе подобными, прячась от остальных в лабиринтах ветхих зданий, складов и известняковых пещер, прошивающих местность.

На одной из страниц отчета были собраны фото предположительно одного человека — Джайлза Шапли, попавшего в заключение в 1928 году, в возрасте восемнадцати лет. На первом фото это был красивый парень, и, хотя причин улыбаться у него не было, можно легко представить на лице кривую бунтарскую ухмылку. К двадцати пяти годам он заметно постарел, волосы поредели и истончились, и после семи лет заключения черты его приобрели угрюмость. К тридцати он стал лысым, как лампочка, а череп начал вытягиваться. К тридцати пяти его челюсть раздалась вширь, из-за чего шея почти исчезла, и это придавало мужчине вид весьма твердолобого субъекта, что в сочетании с ничего не выражающим взглядом, по мнению Керри, пугало только больше.

Когда ему исполнилось шестьдесят — незадолго до первой высадки астронавтов на Луну, — в облике Джайлза Шапли, чем бы или кем бы он ни был, ничто не напоминало ни о его прежней личности, ни о видовой принадлежности. Однако и на этом трансформация не закончилась.

Он начал походить на своих друзей, соседей, родственников. Ко времени рейдов эпохи сухого закона большинство из них оставалось такими же, некоторые — на протяжении десятилетий. Они старели, но не дряхлели и, хотя их можно было убить, сами по себе они не умирали.

Однако могли зачахнуть. В первые годы, когда инсмутских узников содержали на отдаленных карантинных базах Новой Англии, стало очевидно, что они плохо переносят обычные для заключенных условия: камеры с решетками, яркий свет, прогулочные дворики, сухость… У некоторых на коже появилось нечто вроде грибка — пятна сухой белой корки. Опасения относительно того, что «грибок» может перекинуться с узников на тюремщиков и в полностью человеческом организме оказаться более заразным, не оправдались.

В итоге постановили: им нужна не столько стандартная тюрьма, сколько заповедник. И то, что они его получили, казалось Керри странно обнадеживающим. А вот чего в отчете не было, по всей видимости, потому что ей не положено об этом знать, — почему.

Неприятно признавать, но иллюзий Керри не питала: самым разумным было бы ликвидировать этих существ. Никто бы не узнал, и, без сомнения, нашлись бы те, кого бы исполнение подобного приказа не покоробило. Это было военное время, и если война что-то и доказывала, так это то, как легко люди теряют человеческий облик, даже если они выглядят так же, как вы. Шел 1942 год, и точно то же самое происходило в огромных масштабах по всей Европе. У жителей Инсмута почти не нашлось бы защитников. Один взгляд на них вызывал омерзение, заставлял сомневаться во всех знаниях о мире, о возможном и невозможном. Большинство людей, едва посмотрев на этих существ, согласилось бы, что им лучше умереть. Они оскорбляли само существование, всю систему привычных убеждений.

И все же они жили. Они пережили тех, кто устроил облаву, первых тюремщиков и большинство из тех, кто охранял их впоследствии. Они пережили всех, кто на протяжении поколений берег их секрет… но ради чего?

Возможно, им сохранили жизнь из гуманных побуждений, но Керри сомневалась, что гуманизм был решающим фактором. Парадоксально, но причиной мог быть страх. Пусть они поймали свыше двух сотен инсмутских чудиков, но сбежало-то куда больше; по мнению многих, сначала на пристань, а оттуда в океан. Уничтожить этих заключенных из-за их ненормальности — все равно что выбросить ценнейший ресурс, которым они могут стать в случае, если человечество столкнется с этими существами повторно, при неблагоприятных обстоятельствах.

Эсковедо обещал ей полный доступ. Что она будет знать столько же, сколько и он. Однако, когда отчет и какао подошли к концу, ощущения, что теперь она на равных с полковником, не было, более того, она сомневалась, что он сам знает хотя бы половину.

В самом деле: много ли должен знать человек, чтобы занимать «высокую» должность начальника тюрьмы?

Вопросы не давали покоя — начиная с количества. Она накинула пальто и снова выбежала под дождь. С наступлением сумерек, которые укутали остров, словно темно-серое одеяло, дождь стал еще злее и холоднее. Полковник все еще был у себя в кабинете и наверняка уже привык к тому, что с посетителей капает вода.

— Что случилось с остальными? — спросила Керри. — В отчете сказано, что в начале их было больше двухсот. И что это место было рассчитано на прием трехсот заключенных. То есть кто-то полагал, что со временем привезут еще. Однако сейчас их шестьдесят три. От естественных причин они не умирают. Так что стало с остальными?

— Какая разница? Я имею в виду, для ваших целей. Для того, зачем вас сюда пригласили.

— Вы же знаете, что животные понимают, когда их собираются уничтожить? Волки. Собаки в приютах для бездомных животных. Скот в загонах на скотобойне. Они не могут говорить, но все понимают. Они способны почувствовать такое с расстояния в несколько миль, — Керри ощутила, как холодная капля скользнула по лбу. — Насчет рептилий и рыб не знаю. Но если в ваших заключенных осталось хоть что-то человеческое, я не удивлюсь, если они тоже понимают, что их уничтожают, а может и хуже.

Полковник продолжал смотреть на нее в ожидании. До него явно не доходило.

— Из того, что я знаю, вы посылаете меня к ним как последнего переговорщика, который должен выяснить, как надежнее совершить геноцид над остатками их вида. Вот почему это важно. Такой они меня увидят?

Некоторое время Эсковедо смотрел на нее, не двигаясь и не отводя взгляда, что заставляло здорово нервничать в попытках угадать, о чем он думает. Он зол? Разочарован? Подумывает отправить ее назад, пока она не побывала в тюрьме? Он смотрел на Керри так долго, что идеи кончились, и она сообразила, что этот взгляд и был ответом.