Чтение онлайн

Я мечтал о том, чтобы на целое лето укрыться где-нибудь, где можно было бы работать, и размышлять, и бродить по велению настроения и муз; мечтал познакомиться с кем-то, кто мог, поднявшись к альпийскому леднику, увидеть в нем, как написал Байрон, «замерзший ураган». Меня, часто порицаемого поклонника всего зимнего, захватила мысль о так и не наставшем лете, в которое тебя согревают потрескивающий огонь, и до отказа набитая кладовая, и хорошие друзья.

Романтизировать такое можно, когда ты юн, эгоистичен и слеп к жестокой реальности того, что, пока ты счастлив, где-то в других местах люди лишаются пропитания, скотины, а может и жизни. Голод убивает слишком медленно, чтобы это можно было заметить, скользнув мимолетным взглядом.

И все же многие годы я был одержим идеей пересказать историю тех месяцев у Женевского озера в год без лета. Я уже обнаружил в себе умение, направив камеру на людей, заставлять их разыгрывать перед ней сценки. Это было еще в годы Скотти, когда я проводил все свободное время, дурачась со своим лучшим другом, — когда тебе двенадцать, плохих идей не существует. Последнее, что нас заботило, — насколько нелепыми получаются наши фильмы о сражениях шестиклассников с террористами, нацистами, инопланетянами и колли-оборотнями, ведь главное — это то, что мы их сняли.

А когда настало время снимать что-то настоящее, год без лета так меня и не отпустил. Я хотел возвратить его к жизни в первом моем фильме, с актерами и съемочной группой которого будут расплачиваться не комиксами или пиццей. Но до меня это уже успели сделать как минимум трое. Некоторые из их фильмов мне даже понравились. И все до одного я смотрел с мучительным осознанием того, что четвертый миру не нужен.

По крайней мере с Байроном. Или Мэри Шелли. Или Перси, или Клэр Клэрмонт, или доктором Полидори. Это не может быть исторический фильм. Уж точно — не очередная костюмная драма о девятнадцатом веке, снятая на приозерной вилле, плата за аренду которой сожрет львиную долю того бюджета, что я смогу наскрести.

Ну что ж, когда остальные варианты отпадают — снимай постапокалипсис. В «Ледяном доме» были пятерка друзей в начале ядерной зимы, съемный летний домик у озера и столько выживания, моральных дилемм, спасений, сексуальности и подступающих психозов, что их могло хватить на чью-нибудь рано оборвавшуюся жизнь.

Невероятно, но фильм работал. И не просто работал — с ним я попал на фестиваль «Санденс», а потом и в Канны. Он помог мне снять второй, а за ним и третий.

Он привел меня сюда, в другой приозерный домик, стоящий в восьми тысячах двухстах футах над уровнем моря, вместе с еще тремя — не больше — гостями по моему выбору.

Ведь, как мне суждено было узнать, в число поклонников «Ледяного дома» входил и Ропер Форсайт.

Несмотря на его мрачную атмосферу, то холодное, сырое лето у Женевского озера, породившее одно из самых известных чудовищ на свете, было для собравшихся там людей в основном счастливым. Они хорошо проводили время, наслаждались компанией друг друга и могли себе это позволить… потому что не знали, что их ждет.

Через восемь лет все трое мужчин были мертвы. Первым ушел покончивший с собой Полидори. Перси Шелли утонул, когда перевернулась его лодка. Лорда Байрона погубили хвори и лихорадка, усугубленные медицинским кровопусканием, делавшимся с помощью грязных инструментов. Для Клэр лето закончилось беременностью, заставившей Байрона задаться вопросом: «И это отродье мое?» Их дочь прожила всего пять лет. Что до Мэри Шелли — лишь последний из четырех ее детей от Перси выжил, а в будущем ее ожидала смерть от опухоли мозга. Клэр прожила дольше всех, но в конечном итоге начала презирать богемный дух свободной любви, под влиянием которого прошла ее юность. Он приносил счастье лишь мужчинам, да и их при этом извращал. Даже восхваляя Шелли и Байрона как двух величайших английских поэтов, Клэр называла их «чудовищами, полными лжи, низости, жестокости и предательства».

Что такого я находил в этих людях?

Возможно, впрочем, что я слишком высокого о себе мнения и прозрел только сейчас. Ведь все мы прекрасно знаем, что ждет нас в конце этого лета.

Поэтому, когда после нескольких недель жизни и работы под одной исхлестанной дождем крышей мои гены заставляют меня задуматься, не переспать ли мне с Райли — разве будет это иметь какое-то значение через год? — я отмахиваюсь от этих мыслей. Я не хочу быть таким человеком. Не хочу сейчас начинать кормить чудовище. Я совершил достаточно необдуманных поступков, и теперь предпочту закончить эту жизнь в попытках стать чем-то лучшим, нежели суммой моих неподходящих друг другу составляющих.

Мне достаточно просто наслаждаться каждым ужином. Достаточно отложить мытье посуды до утра и сидеть у панорамных окон с людьми, которых я люблю, подкармливая огонь, попивая вино и глядя на хмурое озеро, на котором взбивает пену завывающий горный ветер. И когда мы салютуем друг другу бокалами и говорим о своих сожалениях, среди них нет того, что я сделал или не сделал с Райли.

Кларк, всегда интересовавшийся космосом и его исследованиями, жалеет, что его альбом электронной музыки для планетариев так и не вышел за пределы фрагментов и нотных набросков. Райли жалеет, что так и не смогла убедить себя, будто ей по силам написать симфонию. Аврора — что фотографии городов-призраков и брошенных автомобилей, разбросанных по пустыням Юго-Запада, так и не сложились в альбом, оставшись храниться на нескольких жестких дисках.

Мы из тех людей, которые больше всего сожалеют о несделанном.

А я? У меня такого целый мешок — коммерческие проекты и персональные мечты, застрявшие в производственном аду — но, когда настает мой черед поднять бокал за Великое Несделанное, я удивляю самого себя тем, что заговариваю об идее, пришедшей мне в голову уже здесь, на озере Вапити. Моя неожиданная переквалификация в документалиста дала свои плоды.

Сумасшедшие, одержимые, психи… вот кого мне хотелось бы отыскать и проинтервьюировать, если бы на это было время. Туристы, спелеологи, путешественники-любители, ставшие посмешищами из-за рассказов о том, как они натыкались на трубы и прочие металлические конструкции, торчавшие из древних напластований камня. Вышедшие на пенсию шахтеры, находившие подобные обломки вперемешку с углем в недрах земли. Геологи, вынужденные забыть о неких странных аномалиях, потому что они не хотели, чтобы это положило конец их карьерам.

Они существуют. И я бы хотел услышать, как они рассказывают свои истории об одиночестве и унижении. Я хотел бы спросить их, каково это — быть реабилитированными.

Им противостоял не заговор. Ничего столь грандиозного или организованного. Всего лишь упрямство и враждебность. Неважно, логика им движет или вера, среднестатистический человек не желает отвергать свои представления о terra firma. Противореча им, ты подставляешь себя под удар. Даже болваны, живущие с убежденностью в том, что Солнце обращается вокруг Земли, не терпят, когда кто-то предполагает, что этот гигантский каменный шар под ногами принадлежит кому-нибудь, кроме них. Теориям о том, что, каким бы естественным ни было происхождение нашего покрытого водой камушка, в какой-то невообразимой древности по крайней мере часть его превратили в геотермальный механизм, просто не находилось места.

Мне пришлось бы брать интервью не только у тех, кого ошибочно прозвали сумасшедшими. Мне пришлось бы созвать круглый стол экспертов и смотреть, как они грызутся, забивая друг друга до смерти своими излюбленными теориями и разрывая в клочья чужие.

Одни только взаимные обвинения, и никаких ответов на вопрос: на чем же мы сидели все это время? На провинциальном химическом заводе, принадлежавшем каким-то неизвестным высокоразвитым инопланетянам? На чьей-то космической заправочной станции? На оружейном складе? И почему об этом — чем бы оно ни было, — судя по всему, забыли?

А может быть, оно имело куда более близкое отношение к нашему развитию, чем нам хотелось думать; может быть, оно было геологического масштаба бомбой с часовым механизмом, запущенным случайно или сознательно. Испытанием, которые мы провалили, потому что слишком увязли в собственных мелких лжи, низости, жестокости и предательстве, чтобы обнаружить эту проблему, распознать ее и разрешить.

Вот о чем я жалею. Этот фильм проигрывается в моем сознании, но больше я его нигде не увижу.

Но даже воображаемому фильму нужно название.