Чтение онлайн

«Соскальзывая в небытие» — по-моему, неплохо.

Я посвятил бы его призраку по имени Скотти.

Церемонию открытия приходится перенести на неделю раньше, но выбора у нас нет. Это не позорно. Многие великие произведения искусства представали перед глазами публики незавершенными. Худшее, что можно об этом сказать, — что их создатели были всего лишь людьми, боровшимися с обстоятельствами и временем.

Момент наступает в середине позднего августовского утра, такого же холодного и серого, как и все остальные. Самые наблюдательные из нас уже что-то подозревают. Птицы ощущают это раньше всех, и мы, прикованные к земле, просыпаемся от криков огромной стаи, улетающей на юго-восток.

Что бы это ни было, оно приближается с северо-запада, и ничего хорошего с собой явно не несет.

Чуть позже сотрясается земля; окна дребезжат, и с окружающих нас склонов скатываются лавины потревоженных камней. Хочется надеяться, что этим все и закончится, и получасовая тишина успокаивает наши взбудораженные нервы, прежде чем нас настигает звук… но, когда это происходит, сомнений не остается. Наш мир наполняется далеким ревом, подобного которому не слышал семьдесят пять тысяч лет, с извержения вулкана под названием Тоба.

Под Йеллоустонским национальным парком тоже скрывался супервулкан — генератор, питающий его гейзеры, и горячие источники, и вонючие побулькивающие грязевые котлы. Форсайт допускал, что такое произойдет. Он всегда рассматривает самые разные возможности, хотя эту почти не обсуждал. Потому что — а что мы можем с ней поделать?

Если уж придется отыскать хоть какое-то светлое пятно во взрыве Йеллоустона — ну, скажем, вас заставят это сделать под дулом пистолета, — то вот оно: этот взрыв наконец-то покончит с затасканной людьми фразочкой «поворотный момент». В нашей части континента, если события пойдут по худшему пути — а с чего бы им идти по какому-то другому, — поворачивать будет уже некому.

Мы уже жили в прошлом, только не понимали этого. Пять сотен миль… скорость звука… мы слышим взрыв, произошедший сорок минут назад.

Все немедленно высыпают на улицу; столько народа на берегу озера я не видел за все это время. Это событие не из тех, во время которых остаешься дома, чтобы потом услышать обо всем от очевидцев. Из-за него мы и провели здесь все лето.

Я снимаю все на бегу; за мной спешат Аврора, Кларк и Райли. Каким бы я ни был художником, мне кажется, что из собравшихся здесь я наименее талантлив, но возложенная на меня роль предписывает мне быть последним. Документальному фильму нужен финал, вторая из скобок, заключающих в себе людей и события, и теперь мы к нему подошли.

Дедлайны… они всегда наступают раньше, чем тебе хотелось бы.

Пешком, бегом, в лодках… люди добираются до стройки у дома Форсайта так, как могут, закутанные в шубы и шарфы. Некоторым хватило ума прихватить с собой зонты на случай, если с неба посыплется пепел — хорошая, но недолговечная идея. Нужно совсем немного времени, чтобы упавший пепел стал похож на слой бетона.

Еще день-два — и под ним начнут проваливаться крыши.

Даже теперь Форсайт не изменяет своим легкомысленным инстинктам шоумена: он взбирается по лесам, чтобы разрубить веревки и уронить скрывающий его творение брезент. Что бы они тут ни создавали, несколько месяцев круглосуточно работая в чудовищных условиях, мы видели это лишь мельком — здесь кусочек, там фрагмент. Целиком — никогда. Мы знали только, что оно огромно, намного выше дома Форсайта — этажа четыре, если не больше.

Этот человек заработал миллиарды долларов, упоминался в тысячах заголовков, покорял горы, но по тому, как сияет его улыбка — улыбка, которую я вижу без всякого зума, — я понимаю: ничто из этого не имело для него такого же значения.

Я понимаю, что это величайший момент в его жизни и он разделил его лишь с немногими. Если Форсайт хоть раз и пил за то, о чем сожалеет, он этого не показывает. Если эта могучая статуя и требовала большей работы, это не имеет значения. Ты демонстрируешь ту статую, которая у тебя есть, а не ту, которую мечтал бы завершить, будь у тебя время.

Следующими падают леса, и я даже не слышу грохот этого падения. Слышат ли его остальные? Зрение — единственное чувство, которое мы сейчас способны обработать.

Завершенная или нет, статуя все равно колоссальна. Другое слово тут не подойдет.

И… теперь я понимаю. Понимаю стремление Форсайта скрывать ее до этого момента. Потому что она — это мы. В ней заключен дух каждого из нас.

Пьедестал огромен, размером с фундамент среднего дома. Он никогда не рухнет и выглядит в точности как то, чем является: как камень. Восстановленный камень.

Из него возникают две фигуры, обе титанические. Справа, на переднем плане, ваятельница. Она вырастает из каменного основания, стоя на одном колене, и высекает вторую фигуру с помощью массивных молота и долота, достойных этой работы. Ее творение тянется к небу, и в его выгнутой в агонии и экстазе фигуре мне мерещатся отголоски «Давида» Микеланджело, «Витрувианского человека» да Винчи, роденовского «Мыслителя» и «Зевса», созданного греками, чьи имена мы никогда не узнаем.

Пьедестал — точно такой же персонаж этой сцены, как и те двое, словно бы выросший из окружающих нас гор. За фигурами вздымается пирамидальный пик, и в центре его расположена открытая дверь — единственный во всей скульптуре элемент нормальных человеческих размеров. Он предназначен не для титанов. Он предназначен для нас. Для каждого из нас.

Потому что никто не пришел сюда с пустыми руками.

Мы — художники и фотографы. Мы — музыканты, механики и писатели. В одиночку и парами, тройками и четверками, мы поднимаемся по лестнице, огибая голиафов, которые могли бы раздавить нас, если бы были живыми, и приближаемся к двери и глубокому каменному залу, в который она ведет. Мы несем фотографии и картины. Мы несем слова. Мы несем музыку во всех форматах, какие смогли вспомнить. Мы несем образы и звуки мира, который знали, рожденные из тех любви и ненависти, с какими он к нам относился. Мы несем то, чем мы были, то, что мы видели, слышали и чувствовали, и оставляем это в гробнице, и отпускаем навсегда.

Оказывается, это возможно — хоть и нелегко — одновременно скорбеть и торжествовать.

Форсайт наблюдает за нами, сидя на ноге великана. Он готов обнять любого, кто в этом нуждается, улыбнуться, кивнуть или подмигнуть тем, кто не нуждается. Кажется, ему достаточно просто наблюдать.

Моя очередь? Еще рано. Еще рано.

Я все еще смотрю в объектив.

Однажды сюда кто-нибудь придет. Вот в чем идея. Кто-нибудь придет. Пусть это место расположено посреди горного хребта, посреди континента, кто-нибудь обязательно придет и обнаружит, что он здесь не первый. Быть может, далекие потомки тех из нас, кто пройдет через следующее бутылочное горлышко. Быть может, потомки тех, кто сделал из планеты фабрику, а потом оставил ее работать вхолостую. А может, кто-нибудь, не обладающий контекстом, в который все это можно поместить.

Но мы оставили им столько, сколько смогли.

Пусть через век от наших домов сохранятся только груды развалин, но эти стражи все еще будут стоять. Пусть через пятьсот лет от тех, кто здесь жил, не останется ни следа, но наши восхитительные чудовища будут стоять. Пусть через тысячу лет исчезнет и само озеро, а их каменные глаза будут созерцать ледник или пустыню, но они все еще будут стоять…

Насыщенные всеми чувствами и знаниями, что мы сумели им отдать за это короткое время, прежде чем начался дождь из пепла.