Он опять зажигает свет во всем доме сразу,Борется с дрожью, курит по пачке в сутки.Она надвигается — липкая, как зараза,Она наполняет каждую мысль и фразу,Когда сумерки гасят свет, ему снова жутко.Нечем дышать — опять наступает вечер.Он давно не выходит после восьми наружу,Потому что страх ложится ему на плечи,Страх ломает его, деформирует и калечит,До тошноты пространство его кружит.Психологи говорят, это все — нервы,Тишина давит в уши, пьет из него силы.Он глотает таблетки, расходует все резервы,Он в очереди героев идет первым,Чтоб хотя бы сегодня фобия отпустила.Гаснут лампочки — он добьется своей цели.Кровь под кожей стынет коркой живой магмы,Темнота заплывает в окна, сочится в щели,Темнота его травит едким густым хмелем,Душит холодным комом под диафрагмой.Темнота собирает по полкам ингредиенты,За бесценок связные мысли его потратив,Целует в спину твердым стволом «беретты»,Наизнанку выворачивает предметы,Тянет костлявые руки из-под кровати.Он боится дышать, оставаясь к лицу с теми,Кто сжимают его, держат тугой хваткой,Когда мрак нефтяной сгущает свои тени,Темнота взрывается всполохами видений,Выгорает цветными узорами на сетчатке.Из углов начинают сочится огней стайки,Вокруг искаженные мукой и злом лица,Безумие крутит в мозгу миражей гайки,И где-то в болоте сознания плачет чайкаОтрывистым горьким смехом самоубийцы.Он вжимается в стену спиной тяжело, липко,Бьется во власти скручивающих дисморфий,Не отличая подлинность от фальшивки…Трафареты вещей — формочки для отливки.Он кусает губы и, не мигая, смотрит…Темнота к нему ластится, жуткая как паук,Впрыскивает под кожу густой клей,Он с большим трудом держится начеку,Ведь страх рисует фарами по потолкуРяд виселиц вместо уличных фонарей.Темнота постепенно ворует его дыхание,Берет над ним власть эта черная злая сила,Он же знает, что давно уже без сознания,А она наблюдает немигающими глазами,Он почти мечтает — только бы отпустило!..Оставив внутри на сердце ожог саднящий,Темнота из его дыхания вьет сольфеджио,Краем глаза ловя сонмы теней скользящихОщущает себя внезапно живым, сидящимВ кругу полуразрушенного стоунхеджа.Потому что за стеклами всего на один оттенокНебо светлее, чем было на вечность раньше,Тени спешно уходят, сворачивают арену,И снова вокруг лишь пол, потолок и стены,Он дышит взахлеб, не зная, что делать дальше.Умываясь, прорываясь сквозь сумрак серый,Возвращаясь в реальность, опаздывает на работу…Психологам больше не будет вообще верить,Каждый сам побеждает в бою своего зверя.Только он вот по-прежнему мается отчего-то…Нервы, бывает, стыдно дрожать цыпленком,Убеждает себя, страх отогнать пытаясь…Он давно уже не помнил себя ребенком.Лишь глаза двойника живой нефтяной пленкойНаблюдают за ним из зеркала, улыбаясь.
Персонажи
— Радуйтесь. И в трагических концах есть свое величие. Они заставляют задуматься оставшихся в живых.— Что же в этом величественного? Стыдно убивать героев, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных.Евгений Шварц. «Обыкновенное чудо».
…Кто мне поверит, что ноша невыносима?Когда более слабый страдает по воле сильных,Когда вместо сердца в груди перестук металлаИ опять на страницах брызги, и цвет их — алый…Что мне осталось ночью… кричать в подушку?Ослепи меня, отче! Прошу, заложи мне уши!Чтобы не видеть их лиц, их тяжелых взглядов,Они же — навылет! Они же под кожу — ядомВонзают мне в сердце жала свои прямые,И впору кричать: «Отче! Прошу, прими их!»Пусть плоть исклюют вороны, изжарят черти,Я убивал их, отче! Я предавал их смерти!Я любил их, отче, оттого все так рвется в клочья!Оттого вместо рыка — вой, вместо крови — щелочь,Я терял их, отче, сплетая слова простые,Они не безгрешны, но, отче, прошу, прости их!Люби их, как я бы мог, пусть невыносимо.Я убил их жестоко. А воскресить не в силах.Приласкай их, как я не смог, но всегда пытался,Ты увидишь, они будут славными, я старался.Я старался их сделать лучше и ярче прочихИ я же убил их. Я сделал их жизнь короче.Ты их обогрей, пусть они будут знать, что живы,Пусть они никогда не станут тебе чужими!Пусть о них сочиняют сказки пофантастичней,Пусть они побыстрее забудут о доле птичьейИ меня забудут, я им все равно — предатель.Такова моя роль. Не убийца. Лишь их создатель.Это я скормил их сценарию приключений.Пощади их, отче! Избавь от своих мучений!Забери их с собой, пусть в другого вонзают шпаги.Пусть станут чуть большим, чем строчками на бумаге.Пусть оставят меня, чтоб не чувствовал их ладоней,Не слышал, как снова на улице кто-то стонет.Я взвалил на себя вину и с тех пор таскаю.Я люблю их, отче! Поэтому отпускаю.Я прощу врагов, брошу пить и отдам все займы,Чтоб еще хоть раз без вины заглянуть в глаза им…
Непредумышленное
Она хрипло дышит холодным ветром, молодая, глупая, чуть живая,Говорит мне: «Я погубила лето! Ты бы знал, как я это переживаю!Я его разрЕзала птичьим клином, зацепила дробью последних яблок,Отравила хмелем и нафталином, и вот если бы это исправить, я быИзменила к черту своим привычкам, я б сидела дома и грелась чаем,Расплела растрепанные косички, перестала плакать над мелочами,Я б его любила как раньше, робко, а оно, смеясь беззаботно, южно,Обнимало всех тополиным хлопком. Ничего мне, кроме него, не нужно…Ведь оно абсентом сжигало глотку, распускалось жаром в груди, сияло,А вот я, беспросветная идиотка, наступив — его раздавила, смяла,И иду тайфунами преисподней при плохой игре и плохой погодеТо в парче, то в рубище, то в исподнем, хоть наряды эти давно не в моде,Да и мне ли мода, худой бродяге — становлюсь сезонной чужой добычей,Букварями, армией и общагой, ОРЗ, бронхитом и гриппом птичьим,Скорпионьим ядом, шальным паяцем, истеричной Девой в дешевом гриме,На моих Весах — разве что кататься, впрочем, сдать отчеты необходимо…Умоляю, верни это лето, боже, здесь же холодно даже дышать ночами,А ему, убитому, каково же: под крестом в земле за седьмой печатью?Уступи разок своему порядку, подари хоть ложку небесной манны…»И духи ее пахнут фруктово-сладким, и полны каштанов ее карманы,Она их, волнуясь, сминает в крошку, отчего в округе желтеют травы.Только я говорю ей, моей хорошей, что уже ничего не могу исправить.Ну такая традиция, что поделать — лето положено убивать ей……И я вижу вдруг, как она холодеет, как ржавеет золото ее платья,Смотрю, не в силах себе поверить, как с нее, трясущейся крупной дрожью,Облетают листья, а, может, перья, или даже вовсе — чешуйки кожи,Как она, обнаженная до аорты, до предсердий — спелых гроздей рябины,Вылетает в ночь, ни живой, ни мертвой, исходя на город соленым ливнем.Моросит за окнами третьи сутки. Я не бог. Скорее — бездарный автор,Но она мне прощала любые шутки, лишь теперь рискнув проявить характер.…Выхожу в печаль ее ледяную, не забыв про зонтик и сигареты.Просто я люблю ее. И ревную. И она каждый год убивает лето.
Сказочник
Все на «С», кроме предлогов
Сочиняются смыслы струнами,Строчки столбиком сочетаются,Слишком смутно сейчас, суетно,Создающим страдать станется,Сном сегодняшним существующий,Я, свободой своей скованный,Стерегу справедливость сущегоСердцем ситцевым, стилизованным.Сумасшедшим бы слыть сюжетником,Странных сказок стихи складывать,Станут сразу смирней скептикиСмыслов скрытые сны сглатывать.Сочиню сорок семь стасимов,Со сверхновой своей скоростью,Счастье с сердцем сошью связямиСтрогих санкций своей совести.А сказания станут сагами,Слухов сети спрядут сложности,Станут слышными. И под стягамиСтрелы сломятся, сабли сложатся.Страха сонные соглядатаиСмоют сажу — следы стрельбища,Станет смерть серебра статуей,Сочиненная смертным светочем.Сказка сложится в счастье сытое.Сны стрекозами собираются,Серым сумраком Сомы скрытые,Силуэты со мной сближаются……Стикс снегами согрет стылыми,К свету солнца спешат, слетаютсяСтаи севера, серокрылые.Сродниться бы с ними, сплавиться,Скользить на сверхзвуке сущностью,Сердцу — свежей свободы снадобье,Серпантином судьбу скручивать,Стать сгоревшими саламандрами,Стать случайностью, совпадением,Сильфов сагой, сирен сонатами,Состояний и свойств сведением,В Стержне смысла сочить стигматами…Станем стимулом, станем следствием,Станем страстью и снов страхами,Станет смутное соответствием,Слезы — смехом, а соль — сахаром…Сон слетает, сухой, скомканный,Сердце сталью свело, стимуляторы…Слышу — скорбно свистит «скорая»Спеленали, спасли, спряталиСлуги строгой судьбы, сторукие.Слишком слабые, слишком смертные…Серебристым скользят сумракомСерокрылые стаи севера…Снег, среда, серый стол и скоропись,Скучный сквер, секретарша с сумками,Стать со смыслами бы синхронностью,Сны скитальцев смотреть сутками…Странный стрелочник, скукой скомканный,Ставки ставятся на семигранники.Спит синица, сопит, сонная —Суррогат серокрылых странников.Сны сбываются, стрекот слышится,Стаи серые с сердцем судятся,Словно нам суждено свидеться…Сказка — скажется. Счастье сбудется.
Осеннее
Птичьи стаи рассыпались по облакам.Наступившее время ветров и тумановБоевыми снарядами спелых каштановВ спину лету — чтоб сразу и наверняка.Листьев шелест предсмертный мешает уснуть.Ночь у дня без борьбы отбивает часы.И Фемида, что раньше держала Весы,Скорпионово жало вонзает мне в грудь.Изменил расписание летний фонтан,Стал холодным, совсем на себя не похож,Я по лужам иду, и свихнувшийся дождьБьет тяжелый хардкор в перепонки зонта.Сонный сумрак с утра — губернатор окраин,И простуда мне колет инъекцию жара.Нужно выкопать астры, лисички пожарить,А в такую погоду хороший хозяин…И не видно сквозь тучи небесную просиньА ведь вроде вчера — по траве босиком.Я из лета вернусь, вскипячу молокоИ включу ДДТ, про «Последнюю Осень».
Снежное
Наверное, мы небожители из отмеченных —От пожара Вселенной на тучах лежит зола,И хлопьями пепла кружимся в бесконечности,А может, мы просто остатки чужого вечера,И нас кто-то стряхивает крошками со стола.Мы отправляемся — с рождения и до прохожего,Из безначалья в последний пустынный путь,Когда небо просить положено по-хорошему,Сыплемся вниз соленым холодным крошевомВ глупой надежде обнять хоть кого-нибудь.Не знаю, кем должны были стать до смерти,Но если не брать у времени дней взаймы,Мы стали чужой мечтой о горячем лете,Подарками к Рождеству в ледяном конверте,Секундами льдинок в песочных часах зимы.Нас ветер плетет узлами, свивает в косы,Как озорной, но добрый земной божок.Закончим наш путь, когда отойдут морозы,Когда кончатся к небу истрепанные вопросы,И когда чей-то мальчик скатает меня в снежок.
О любви
Над макушкой небо расколото, как корыто,И массы туч на нем тяжелее тонны.Его зрачки так широко раскрыты,Словно в глаза закапали белладонну,Он расчетлив, упрям и смел, как другие Овны,И ты у него, как змея, на груди пригрета,Он кисло-сладкий колючий лесной крыжовник,За щекой леденцами прячет осколки лета.Все инъекции против него — плацебо,Музы пели, что он герой, а молва чернила…Его глаза отражают ночное небо,Впитывают темно-кобальтовые чернила.Шестеренки мелют века на простые числа.Ты мечтаешь ему присниться, неслышно, робко,А он машинально зипует архивы мыслейИ выращивает стихи в черепной коробке.Монетки звенят мотивами Тарантино.С ним смеется всегда легко, говорится гладко,Его любовь на пожизненном карантине,Чтобы понять его, пришлось поменять раскладку.У него затяжной роман с несчастливой кодой,Тебе бы лето, он ставит на лед и зиму.Он — твоя доза страшной живой свободы.Твой личный аналог общей анестезии.Он тебя поёт, ты его по ночам неволишь,Он тебя заражает своей бесшабашной форой,И времени на поцелуй у тебя всего лишь —Промежуток между красками светофора.У его купидонов — пули, и бьют навылет.Но как только хватаешь за хвост эту злую долю —Он рассыпается облачком мокрой пыли,Щемящим, терпким запахом канифоли.Тебе бы его кричать, а не птицей биться,Тебе бы с его щеки слизнуть сок черешни…Но когда ему в прошлый раз повезло влюбиться,То живущие позавидовали умершим.Ты больна им. Все в черно-розовом колорите.Непохоже ведь, что тебя так жестоко сглазили.Зарывайся лицом в его теплый колючий свитер.И не бойся. Любовь будет быстрой… как эвтаназия.
Бестиарий
Христиан Вольф/Химера
На просторных палубах кораблейПод нестройный гогот моих зверей,Дайте рому и песню повеселей —И укутаться на ночь в пиратский флаг.Или просто — дорогу и низкий старт.Или лучше — погоню, считай до ста!И не смей твердить мне, что жизнь пуста —Мои звери не жалуют бедолаг.Ведь сегодня свет неприлично бел,И black metal — грохотом децибел,И бессмысленно хаять земной удел —Если лапы целы — черти маршрут.Но в дыму квартирника в шесть утра,Когда вокруг неземной бардак,На диване спит твой вчерашний враг…Звери воют до слез, как же круто тут!Ядерным летом сердечный зной…Пусть всех вас накроет взрывной весной!Вы мне простите, я сам не свой.Гороскопам не верю, не вижу сны.Зато верю себе и живу сейчасПод сто шестьдесят километров в час.Мне надо не лекаря — палача!Я ему одну жизнь задолжал с весны.Проходите, не бойтесь моих афер,Не ругайтесь вслух, открывая дверь,Попадая в гнездовье моих химер —Серпентарий под надцатым слоем кожи.Друзья, я вами до корок выжат.Вы снова ржете, а я обижен!Господи, как я вас ненавижу!Ненавижу за то, что люблю до дрожи!С вами так легко тихо ехать крышей,Так легко орать на мотив Nightwhish'а,Наслаждаясь ночью такой бесстыжей —И не слышать в спину чужие бредни.С вами так легко быть от жизни пьяным,Быть безумным, спятившим или странным,Но у вас в головах свои тараканы —У меня же в черепе — заповедник.Как легко дышать в эту хмарь ночную.Вы бы знали, как я вас всех ревнуюК теплому солнцу в хвосте июня!А вы со мной носитесь, как с ребенком…Но вам со мной не идти и близко,Ведь эту пиратскую версию жизниЯ уже грохнул с земного диска,И теперь вот юзаю лицензионку.
Диалог
— Я не помню, когда началась вражда, этот вечный тяжелый бой.Я не знаю, зачем я бегу, дрожа, и мне вслед — колокольный бой.Зачем я тебе — такой несвободный, слишком живой, земной?И если в тебе костер Преисподней, к чему воевать со мной?— Костры горят при твоем терроре, во мне же — вечные льды.Я ласков и тих, как спокойное море, в котором давно нет воды.И Преисподняя больше не мыслит смотреть на меня в упор,Поскольку я вижу ее навылет, навыдох, наперекор.Ты мой образец, живая вакцина — кожа, дыхание, пульс.В моей системе плюс на минус — как правило, выйдет плюс.— Но, бабушка, зачем тебе эти когти, к чему веревка и нож?Зачем в эту темную полночь, враг, ты к лесу меня ведешь?— Когда в тебе отгорают костры, во мне остается дым…Я лишь отучу тебя от игры оставаться почти живым.Раз вышел таким из строки писак, то правкой займемся сами…— Зачем на лице твоем маска, мой враг? Что у тебя с глазами?— Глаза — лишь вместилище темноты, кого хочешь с ума сведут.Их не разъедает табачный дым, слезы мерзнут в моем свету.Мои руки не помнят, что значит боль, чтобы ее причинять.Я не знаю, зачем нужен этот бой, я забыл, к чему это знать.Я не вижу границ между светом и тьмой, между добром и злом.Тяжело быть второй параллельной прямой, пойманной на излом.Я связан тобой, за тобой в бегах, и горечь у горла комом…— Ты ненавидишь меня, мой враг? мы же едва знакомы…— А ты потерпи еще пару фраз, пока не затянут жгут…Неотложка приедет как раз сейчас, хотя больше ее не ждут.Пора расставить все запятые, все точки от пуль дымят…Одни между нами спирали витые [1] , заклятый мой вечный брат.— Ты же знаешь, я ведь проснусь потом, к пожару земной зари.И никто никогда не узнает о том, что ты — у меня внутри.Что твоими глазами я вижу мир, и чувствую космос дней.Что ты — мой единственный ориентир, таящийся в глубине.И как я устал воевать с тобой, убивая тебя в себе,Девятый раз колокольный бой, грохочущий в голове…Не страшно быть одержимым адом, страшнее быть одному.Может, под этим пожаром заката я все же тебя пойму.А пока — опять вдвоем через чащу, хотя горючее на нуле,Мой нерожденный, ненастоящий, несуществующий на Земле.
1
одна ДНК
Свастика Локапал
По мотивам трилогии Г.Л. Олди «Черный Баламут»
Представь, что мы в темноте наощупь, спина к спинеМы Небоимся, живем, ощущаем себя ломающимися вовне,Нас нет.Нас скручивает в узлы, перегибает, швыряет в стонНа восемь чужих сторонСвета. Мы — календарь, и планеты диск у ног неприлично мал.Мы образуемСвастику Локапал.Ты сочетаешь запад и юг, внутри у тебя горит, ты — Огонь.Агни, подставь ладонь.Ты — жар, пожиратель жертв, погребальный костер, свечаИ любой очаг.Помощник лекаря и палача, ухмылки свои вплавляешь в сетчаткуПечатями сургуча.Искры кожи по коже, толчками огонь твой выбивает грудной комокСквозь кровоток.Искра безумия, жажды и боли, любовь и жестокость, соблазн и порокТолько один глоток.Ты пахнешь животным расплавленным жаром, плотью паленой, вином,Воском и молоком.Ты чудовищно ласков и нежно жесток со всеми, к кому ты влекомИ с кем ты знаком.И холодно, холодно, лихорадит, так не хватает тебе простого тепла,Лишь зола и смола.И тесно, так тесно в клетке грудной, биться, сжигая всех, не желая зла.И мысли в узлах.И жирным пеплом, кляксами сажи очередного выжженного тобой мостаПятнается береста…На ней, извиваясь, танцуют тени от свастики мира — ломаного креста.И строчки лижутся, извиваясь, катаясь в золе, по углям, в каждом словечке,Как леопарды в течке…И близится вечер…Бесстыдная искренность слов бросает тебя из аскетизма в беспечность,От страсти до боли, от радости к смерти, из порядка в случайность.Ты — вечно третья крайность.Тебя упрекают в жестокости к ближним, но ближних нет — на всех один ритуал,Ведь ты — театрал.И все они — на ладонях, все те, кого когда-либо помнил, любил, избегал и прощал…Твой жизненный опыт, раскрытый потенциалНа изломе Свастики Локапал.Я же — дело другое, я Ветер, меня не волнуют люди и небеса,Одни чудеса.Но когда я мечусь, то горе тому, кто смело поднимет ко мне глазаИ подставит мне паруса.Ваю, шестая сила Трехмирья, сметающий всех на пути, остужающий вены.Тот, кто дышит Вселенной.Меня не удержат ни сети, ни стены, гоню океанскую белую пенуПо водным ступеням.Наша сменаСегодня закончится ровно в десятую долю марта,Между нашими позвонкамиТерция или кварта…Мы с тобой всегда в той игре, которая стоит свеч.Я умею тебя погасить и разжечь.И развлечь.Зная одну на двоих истину, до безрассудства простую —Локапалам мечтать вхолостую.Это знают и те, кто будет стоять после нас, вот так — так же изломанно-прямо —Кто сменит наш пост у этих ворот — Сома и Яма,Сурья, Кубера, Индра, Варуна-водоворот.Нас не волнует, кто будет после держать этот крест, этот всеобъемлющий ареал —Эту Свастику Локапал.Этот «круг почета», с востока сквозь юг, слева направо, полный живой размах —«Хорошо, и хорошо весьма!» [2]Пока есть силы дуть и гореть, и жить, совершая древнейший земной обрядВ сторону «шах и мат».А может мы вместе просто — сошли с ума?..
2
Имеется в виду: «Первые два слога — «свасти» — на благородном языке означали утверждение «хорошо есть!», а окончание «ка» (будучи одновременно и первой буквой благородного алфавита) усиливало общее значение, как бы подводя итог, «и хорошо весьма!» (с) Олди
Художественное
Сегодня опять начинаю охоту с нуля.Сегодня я выйду из дома на поиски слов,Где весна атакует город моих котов,И под шагом ее беззвучно дрожит земля.Отправлюсь туда, где нельзя ни о чем жалеть,И не нужно на «больно» делать еще больней,А если и есть какая-то малость — Бог с ней,Ведь сегодня Лукавый, кажется, навеселе.От вихрей цветных рапсодий нельзя уснуть,И видится на пост-зимнем земном ковре,Что снег розовый от оранжевых фонарей,И синие тени мне перечертили путь.А образы бьются в черепе рикошетом,Проверяют боевую мою готовность,Запас оттенков, пачкающих условность,И дротики перьев, и жала карандашей.Косыми мазками сплетают россказни кисти,Несется по глади листа пурпурная лента,Из красок остались лишь Блэк, Циан и Маджента,А ночь рассыпала черный бензиновый бисер.Я рисую весну, хотя ее еще вовсе нет,Я иду в это место, не выходя из дома,С этой весной мы пока еще незнакомы,И ласковость мира ранит еще сильней,Потому что осталось так много причин для воя,А в творчестве постоянно живет январь.Окунаю перо в свою теплую киноварьИ рисую себе тот сад, где я успокоюсь.