Непредумышленное, Скользящий Олег

Непредумышленное

Скользящий Олег

Шрифт:

Детское

Не обижайся, я больше не буду тебе писать. Это просто такая сезонная полоса — Как наматывать на катушку последний срок. Это дождь наизнанку врывается в небеса, Это в банке засохли последние чудеса, Оставив нам только дым и тяжелый рок. Ты сама это видишь — хлопая дверью лет, Шурша разноцветными фантиками конфет, Расставляя по полкам плюшевых медвежат… Это зАмки песочные смыло чужой волной, Это просто детство заперто за стеной, И от сказок пароль крепко в руке зажат. Крылья сгорают, дым от пожара едкий — Просто мы больше не бабочки-малолетки, Из междустрочия смыслы ушли на юг. Это просто стихи, как теплое солнце, редки — Холодно чувствам в рифмах размерной клетки. Не проси меня больше чувствовать боль твою. Последний серебряник звонко упал в копилку. В закрытые веки целуешь легко и пылко И знаешь — внутри по венам течет вода. Страшные сказки сменились на быт в квадрате. Раньше чувствовал, верил — огня на полмира хватит, А теперь обхожу сожженные города. В салочки, в прятки — игры уже не с нами, Между игрушками, праздниками и снами, Детство ласкает чьих-то чужих ребят. Есть вязи рун и привычка не спать ночами. Есть плащ-невидимка, хлопающий за плечами, И есть просто мы, вывернутые в себя. В участи взрослых мысли теплей не стали, Давай тогда станем бабочками из стали, И останется только в мире любви и лжи Сбрасывать с сердца каменных мыслей глыбы, И всякой душе ответно шептать «спасибо», Если слышится вслед: «надеюсь, ты будешь жив».

Прощальное

В этом доме удушливый запах лекарств и надежд. Ведущий, вошедший сюда, теперь будет ведом. Здесь роятся предчувствия траурных черных одежд — Это смерть приходит в мой дом. В этом доме тяжелый осадок несбывшихся слов, Отгремевшее эхо когда-то веселых фраз, Но мечты теперь стоят дешевле, чем барахло — Это смерть к нам идет сейчас. Она не спешит, по пути заходит к знакомым, И кровью пятнает следы на белом снегу, И хотя мой рассудок ожиданьем набит до оскомин, Я могу только ждать, но уже почти не могу. В этом доме предчувствие боли вьет сети в углах, Паутиной на плечи ложится груз прожитой лжи, И хотя будут силы, и раны покроет зола — Я чувствую стыд за то, что остался жив. В этом доме кощунственен смех и улыбка — грех, В этом доме на слезы нет сил, а золото — медь, Неотвратимость, как ртутный пар, заражает всех — Они знают, что в этот дом направляется смерть. Она молча кивает в ответ на мои молитвы, Улыбается грустно на «Только бы пронесло…» И делает жизнь надуманной и разбитой, Окуная в реку Аида свое весло. Я удерживаю в руках жар чужих ладоней, Не могу прощаться, слова застревают в горле, Я прошу передать привет всем, кого я помню. Я тоже там буду, как только вырвусь на волю. Появляется молча, не роняя ни звука, ни слова, Я ввожу ее в наш кенотаф, отходя на край, Колдует неслышно, как врач у постели больного, И страшна только тем, что всегда и во всем права. Ускользает бесшумно, не слышу ее шагов. Она знает — теперь у меня другие дела. В истерике бьется сердце, острее вины любовь. Я не слышу ее, но знаю — она ушла. Я зову ее в дом, потому что она — честней, Она чище горячечных снов и тяжелых мук, Но после ее ухода не выпустить теплых рук, Которые становятся холодней…

Мэри

У Мэри сегодня дрожь в руках, Но Мэри не слышит выстрелов. Мэри не сложно — за шагом шаг, Под ногами ее блестит стекло. Тартар театром вокруг кричит Еще со времен Бастилии, Франции больно, ее бы лечить, Но в гороскопе у Мэри бессилие. Мэри идет через шум и гам, Сквозь праздник и балаган, Страшной чумой болеет страна. Мэри тоже давно больна. Трехцветной лентой судьбу очертя, Паяцы вокруг злорадствуют. Мэри послали ко всем чертям — И Мэри идет сдаваться им. Мимо гниющей нации, Взяв гордость и веры толику, Живой королевой Франции, Вперед, по стопам Людовика. Конвоиры с ней очень бережно, Прикидываются вельможами. Мэри вступает в Консьержери — Последнюю в жизни «прихожую»… …Я бы спас тебя, Мэри, я бы смог, Но это — не замок Иф. Ты бы шла любой из земных дорог, Но тебе дороже обрыв. Укутана запахом лилий и пыли, Мэри, чего ты ждешь? Завтра утром тебя поцелует навылет Косой треугольный нож. Откликнутся камни у Сен Дени Стоном надгробных плит… Мэри послали в кромешный Ад, Но Мэри идет в Аид. Мэри спокойна, как водная гладь, Смела, как австрийский лев. С детства учат в Аиде гулять Будущих королев. Кровавую Мэри просит Париж, Для пьянки Париж готов. И Мэри завтра взлетит выше крыш, Избавится от оков, Чтобы в Аиде, от жара немея, В лицо мне легко сказать: «Я пришла за супругом. Я не умею Оглядываться назад».

Крылья

…Фельдшеры в скорой втыкают в него иголки, он понимает — это уже серьезно, Друзья замечали кровь на его футболках, он все отшучивался, мол, просто упал на гвозди, «Заживет до свадьбы», и «мы же давно не дети»… Как и все остальные, далекий от суеверий, Но последнее время жаловались соседи — в водосток у него забиваются птичьи перья, Стал загадочен и далек, как рассвет над Сеной, и какой-то бледный, бабушке отдал кошку. Можно подумать, он точно на что-то подсел, но в конце концов просто вызвали неотложку. …Он мечется: «Доктор, мне слышатся птичьи крики!» Он стонет: «Доктор, зря вы меня раскрыли!» Сейчас он знает то, что не знает «Вики»: что двадцать — возраст роста молочных крыльев. В карантинном отсеке глупые шутки вроде: «Для тебя у Элизы совсем не нашлось крапивы?» Они думают, что заботятся об уроде, он почти уже не надеется на справедливость. …Они очень долго спорили, зубоскалили, исследовали с головы и до пят его, Он понял: они уже наточили скальпели, а крылья слабые и не помогут с пятого… Они уверяют, что будет совсем не больно, что он будет таким как все и без отклонений. В шесть тридцать по Москве и не-божьей воле его приговор приводится в исполнение. А потом он лежит на кровати и смотрит в небо — небо покрыто трещинами и побелкой. Ему не плохо. И не хорошо. Он просто не был еще никогда такой качественной подделкой. Вокруг слезы радости, сладости и гирлянды, и он как будто живой и как будто в норме, Только вскрыли его какие-то дилетанты и сшили как-то неправильно, не по форме… Не те рычаги, шарниры не те, и кожа какая-то слишком живая и липнет к телу, Ампутация душ проходит у них без дрожи в руках, но до душ им нет никакого дела. Ему трудно дышать и жить, он не смотрит новости, не верит в свой пульс и все еще бледен, но Его завтра спишут, точнее, наверно, выпустят. Поставят на постоянное наблюдение. Предлагают заняться вязанием или батиком. Он начинает употреблять наркотики. Они считают, что это психосоматика, прописывают какие-то антибиотики. Его снова учат, как правильно делать выдохи, как надо справляться с депрессией и апатией, Позже ставят диагноз — он из другого вида и выписывают ему на листок пять стадий. …Он жует фастфуд и смотрит хоккей по ящику, не особо волнуясь, кто выиграет: те ли, эти ли… Они режутся. Эти крепкие, настоящие, главное — чтобы в этот раз не заметили. Ему говорят, что проблемы с белками и инсулином, дают сильнодействующие препараты, Он их не слушает, он смотрит куда-то мимо, куда пролегла дорога другим крылатым, Там какие-то белые тянутся рваным клином. «Спасибо, Элиза, но мне крапивы не надо». Ему все кажется — скоро он будет с ними…

Цветочки

Цветы — это лучшее средство от всех мировых проблем. Вот он бежит в потрепанной майке и шортиках до колен, Милый мальчик, порывистый как стрела и смелый такой, Как лев, С вишенкой за щекой. В руках у него букет, держит крепко, чтобы не растерять. Прохожие улыбаются ему вслед, ему можно дать лет пять Или семь, в волосах его не то хна, не то золотистый лен — Сбрасывает набок прядь. Кажется, он влюблен. Пять совершенно разных цветков от всяческих суеверий. Сорваны, видимо, по дороге, может быть, даже в сквере, Цветы помогают от всех проблем, его личные амулеты. Он не надеется и не верит — Он ЗНАЕТ это. Цветы для пяти самых важных людей, против любого сглаза: Учительнице, соседке напротив, девчонке из старших классов, Тете Любе и странной тетеньке, которая иногда приходит, От которой пахнет пластмассой И бумагами о разводе. Цветы спасают от разных бед, сегодня тоже должны помочь: Против той, что ставит ему колы, против той, что папина дочь. Против тети, которая с папой, против соседки, что орала на мать Каждую ночь. Против тетеньки, что хочет его забрать. Можно подумать, что он влюблен, но цветочки его в пыли, И не сорваны — украдены по одному с гладких гранитных плит. Такие разные, разноцветные и живые, только запах у них один — Запах свежей земли. А еще слезы и парафин. Он сделает их счастливыми. Он спешит. Часы уже отбили Шестой аккорд. Очень скоро он превратит их всех в цветочный, радужный Натюрморт. Конечно, он их находит поочередно, дарит эти красивенькие Цветочки. И смотрит, как медленно тикают, тикают, тикают их Счетчики… Эту формулу он знает отлично, давно уже выучил назубок: Он видит себя год назад: вот он бежит и маме несет цветок, Цветок, что немного пахнет еловыми ветками У дорог… Маме можно плакать, но очень редко. А дома уже улеглась война, громовые оглушительные раскаты, Мама сидит на полу одна, хрипло шепчет, что во всем виновата. А в ушах до сих пор слышны крики отца, вой, звон посуды И маты… Он никогда так говорить не будет. Мама радуется цветку, глаза ее становятся ласковей и зеленей, Она обнимает его очень крепко — горячая вспышка среди теней, Она хочет его спасти, уберечь, защитить От всего, что грозит извне… …Маме тогда оставалось жить Семь дней.

Вампирическое

Брожу по посмертным спискам случайным выжившим, дезертиром, пославшим к черту святую рать. Небо мое, я твой заплутавший выкидыш, забывший, как положено умирать. Небо мое, мы будем опять хорошими, будем праздновать Рождество и не верить лжи. Небо пожалело нас, недоношенных, и выбросило на Землю пытаться жить. Небо близко так, и, брюхом касаясь башенок, рычит, поливая глупых живых людей, только нас, уже свихнувшихся и безбашенных, не запугать даже прогулками по воде, ведь на трех красавцев четвертый всегда чудовище, мы живем от любви до выстрела в двух шагах, мы сами себя послали в такие дали, что дальше просто некуда убегать. …И ведь все еще помню, как свет розовел над башнями, взрываясь солнцем в стеклах многоэтажек. С новым утром я б зарылся в дела бумажные, всё стреляющее выставив на продажу, покрывались бы белой пеной сады весенние, и дрожал бы воздух студнем в конце июля… Небо мое, я давно утопился в Сене, и меня там не приняли, выпустили, вернули. И любое яство с привкусом металлическим, и любое лакомство красит огнем карминным… Небо, ты слышишь? Наш случай уже клинический, время шагает с миром куда-то мимо, случайным взглядом заставляя цепенеть иных, в который раз не успокоившись по сезону, наша тьма маньячит, ставит свои отметины — двойным проколом на крепко уснувшей сонной. На что надеяться, если на вечном бое мы не имеем шанса внезапно и страшно выжить?.. Небо на нас истратило все обоймы, потом отправив рапорт куда-то ниже. Куда нам до нехитрых банальных чаяний… Какой на пороге месяц какого года?.. Небо имеет право хранить молчание — ответ может стоить небу его свободы. Пусть живые верят в вирусы и проклятия, в легенды о нашем лихом комарином рое. Мы просто имеем привычку безудержно звать его, пока оно не вспыхнет и не накроет, и все мы, уже заведомо обреченные, ждем, когда же оно проснется, поднимет веки… Но небо мое всегда почему-то черное, а последний рассвет отгорел в позапрошлом веке.

Особо опасное

«о вампирах либо хорошо, либо ничего» (с)

У него деликатный змеиный нрав, неразборчивый почерк и черный «глок». Он рефери в сватках добра со злом и чаще всех прочих бывает прав. Он не терпит капризов и грязных рук, говорит: «Все герои умрут в конце». У него французский смешной акцент и умение быстро входить в игру. Не прощает подлостей и измен, говорит, что вся его жизнь — ситком, Его пули питаются молоком — он его за вредность берет из вен. Он ходячий траурный декаданс, темнота, спокойствие и контроль. Но порой в его взгляде такая боль, словно он без гипноза впадает в транс, Говорит: «Не верь никому всерьез. Нас убили, но не списали в срок. От меня отвернулся неверный бог, и ангел-предатель покинул пост. Эту истину не утопить в вине, не вспомнить улыбок своих детей: Мои дочери рано ушли в метель, но по привычке всё снятся мне». Он глядит туда, где осенний лес подставляет шкуру под мокрый снег. Говорит: «Проклятье лежит на всех — не достучавшихся до небес. В наших венах черный холодный Стикс, нам до последней земной главы Из бездны таращиться на живых, стирая усмешки с безликих лиц. И нам больше нечего здесь беречь, некого помнить и хоронить. Над нами мойра кромсает нить, которая держит дамоклов меч, Да все напрасно…» И лишь когда он ловит мой удивленный взгляд, То, больше ни слова не говоря, встает, отрезая мне путь назад. Он берет мою руку, и быстро, вдруг, прижимает крепко к своей груди… …Наберите девять-один-один! Или я внезапно сейчас умру, Или… Тихо. Страшные чудеса открывает он — гордый, немолодой… Его сердце не бьется в мою ладонь. Я читаю диагноз в его глазах. Мне чудится, будто бы он дрожит. У меня озноб или паралич. Он смотрит так, словно болен ВИЧ, в зрачках проносятся этажи — Бесконечные шахты. Его война не позволяет ему дышать… Я с трудом отхожу от него на шаг и думаю: «Что же ты, лейтенант? Нам врут о вас повести и кино… Как тебя угораздило? Сколько лет Прокаженным холодно на Земле? Вам здесь стыло, голодно и темно: Чертовщина с гибелью на клыках воет в небо вечное «почему?»… Вам носить вампирическую чуму в нечеловеческой ДНК И маяться этим…» Меня трясет. Ведь, выходит, и я для него — еда? Он смеется так, словно слышит всё. Нет. Не стану спрашивать. Никогда.

Полуночное

Лохматость солнца исчезла в дымке, Швырнув на стекла лучей обломки. Снежинки пляшут в окне лезгинку, Я собираю головоломку. Я разбираю на паззлы рифмы, Крошу до пикселей и молекул Те сны, что бьются о мыслей рифы Дробленым тактом ее куплетов. Бардак в душе и на жестком диске, Как в сердце — пустошь ночных вокзалов, Густая горечь в глазах Чеширских, Улыбка — с грустью и злым оскалом. В головоломке — тугие строчки, Необратимость сюжетных рельсов, И вместо смайлика ставлю точку, Чтоб после — пальцами по бекспейсу. …Они приходят, когда не ждешь их, На шабаш роем летят по ветру, И леденяще щекочут кожу Мне терпким запахом сигаретным. Они твердят, что пора смириться, Что жизнь распихана по вагонам, И тот, что тихо в углу ютится, Сжигает мысли в глазах зеленых. Другой смеется, жует ириску, Пленяя бездной своих зрачков, А та, что с плетью, склонившись низко, Мне крошит сердце под каблучком… Оставьте горечь, мир слишком сладок! Моей загадке — что быль, что небыль, Вдруг взглядом в спину, между лопаток, И сердце рвется дугой гипербол. Ступая тихо на мягких лапах, Несет в зрачках остроту ироний, О ноги мягко комочек страха Мне трется ласковой паранойей… Пытаюсь гладить по шерсти — нежно, Хоть руку колет и жжет крапивой, Что мы не встретимся у кафешки, Где с шоколадкой две кружки пива… «Мы никогда» — дождевой водой. Наверное, я разучился плакать. Моей загадке не быть живой В системе ломких двоичных знаков. Пробило полночь. Не повезло. Из интернета ушел до срока. Сквозь пальцы выскользнуло тепло. Оставил блюдечко у порога. Продай мне, отче, на пальцах ломких Кусочек неба и сил немножко… Я собираю головоломку. Я приручаю чужую кошку.

14.11.08

City mysteries

Город лежит в паутине дорожных трещин, пойман туманом, сетью мобильной связи. Городу снятся простые волшебные вещи, он и не помнит, красив или безобразен. Город лелеет нас на своих ладонях — белых на черном клавишах, поле шахмат, В городе наши судьбы слились в погоне, истину схватишь — поранит осиным жалом. Кончилась сказка. Забыты стихи заклинаний. Выплачены долги на итог вперед, Мы отыграли партию с чудесами. Наши чары в крови — словно черный горячий йод. Магия смерти страшнее. Мрачные лица, вспышки, сирены, парни в стерильных перчатках. Игра началась, и на тонких твоих ресницах мелкая россыпь пороха для отпечатков. Наша судьба перечерчена желтыми лентами, километрами времени, теменью сонных улиц, Светом прожекторов, чьей-то судьбой и смертью, запахом пороха, ласковым свистом пули… Ветер щекочет крыльями. Скоро лето. Мы научились гадать на телах спокойно, Научились спокойно не получать ответов, предчувствуя риск испариной на ладонях. Наш кукловод многолик, острослов, искусен, дергает нити судьбы от Е2-Е4. Наши игры в Закон, конечно, ему по вкусу. Он немного нездешний. Даже не в этом мире. Дым сигарет, бессонница, головоломка. Два пистолета, пулям поставлен счетчик, Нашей охоты открылся сезон, и ломко запах добычи врезается в позвоночник. Жизнь, и азарт, и погоня за смертью — едины. Вечные, зрячие, только слегка безнадежные, В этом пространстве — городе нелюдимом, лечимся от одиночества кожей на коже… Дремлет на полке чужая волшебная палочка. Идем на охоту с первыми фонарями, Слетаются к солнцу последние желтые бабочки, чернильное небо с матовыми огнями Кутает город, уставший от суматохи. Городу снится мир волшебства и магов. Только для нас — свободных и одиноких, это пряничный домик. Рукопись на бумаге.

21.07.08

Magic of crimes

Для нас с тобой мир разлинеен строчками, тугими струнами, дугами меридиан, Монохромен и липок сетью своей паучьей, измеряется иной системой координат. Ты играй, пусть играется — музыка, одичание, салочки с истиной, ложные имена, Ты не думай, здесь еще не такое случается, не успеешь заметить, что дожили допьяна, Что баюкаем смерть чужую в своих ладонях, на семи ветрах, и она засыпает, устало щурится, Мы живем с тобой в свободной своей погоне, связаны общей любовью и общей дуростью, Наше утро неровно разрезано желтыми лентами, нам выбрасывать руны, гадать на кофейной гуще, О чем-то, что пропили, продали за измену, отделавшись легким испугом и телом в роще… Гадать по ладоням, исследовать элементы, раскладывать карты компьютерных диаграмм, Скручивать буквой закона спиральные ленты — цепи судьбы, перерезанные пополам. В том мире было проще. Он был знакомым. Руны и карты разбрасывать на снегу, Скармливать сказку черным ручным драконам; ждать, что принцесса напорется на иглу, Ивовой веткой магию делать былью. В кровь превращать вино, ворожить миры, Долго отращивать хрупкие птичьи крылья, веря, что мы крылаты, остры, мудры, Веря, что нам под силу любое чудо, что нами не правит судьбоносное колесо, Не зная, что нас уже никогда не будет притягивать мир, похожий на детский сон, Ушли — и забылось, стали вдруг слишком взрослыми, асфальт под ногами — шахматная доска, Ночи в дозоре, кофе глотать со звездами, сигаретным пеплом дробить пустоту в висках, Утро встречать поцелуем, не ждать покоя, верить в себя, и, ища новый стимул к действию, Заключить, наконец, перемирие с судьбой. И в который раз отпраздновать равноденствие…

21.07.08

Одинокость

А она говорит мне: «Милый, как я устала…» А она все твердит мне: «Брат мой, как все достало!» «Какие вокруг ужасные эти люди, Их совсем не заботят другие, чужие судьбы!» Она говорит: «День выдался нехорошим, С соседкой ругались, под кресло надула кошка, Опять в универе препод мне глазки строит!» Я говорю ей: «Это того не стоит, Соседка разводится, кошка с утра не ела, Зачет автоматом, плевое это дело…» — И сессия скоро… — Сдадим, помогу, не парься, — И сжимаю в руке тепло ее тонких пальцев. Она говорит: — «Погода ужасно мерзкая, И водила маршрутки ответил мне слишком резко! И не получается то, чего я хотела! Что с тобой, милый, я чем-то тебя задела?» А я говорю ей: «Мне холодно отчего-то, Словно во мне давно умирает что-то, И день за окном какой-то уж слишком серый, И любимые люди — словно бы лицемеры, И давит в груди, будто смертельно болен…» Она говорит мне: «И чем же ты недоволен? Милый, смотри, как город вокруг чудесен! Улыбнись, мой друг, чего это ты невесел? Знаешь, братец, у всех же свои проблемы! Друг мой, мы начинали не с этой темы!» …Она все еще говорит, я ее не слышу. Она для меня становится дальше, тише, И холод зимы между нами уже не тает… «Я же рядом, милый. Чего ж тебе не хватает?» Я рядом иду, гляжу под ноги, на дорогу. Не могу объяснить, но чувствую… одиноко. Не могу сказать, как устал дарить без отдачи. Простая истина: «мальчики ведь не плачут!» У мальчиков все хорошо, все разумно, сложно. Это девочки хрупкие… девочкам это можно. Только хочется почему-то стать вусмерть пьяным. Или услышать в мобильнике голос мамы. Стать очень маленьким, где-то в тепле укрыться, Не видеть как проплывают чужие лица, Не нести на себе ответственность отношений. Не брать на себя этих сложных крутых решений. Поверить себе, что все будет не так уж плохо, Что можно еще пожить до другого вдоха… Я это переживу, но внутри, как раньше. Она для меня становится тише, дальше… Она для меня почти что уже чужая. Я ее не виню. Нытье ее раздражает. Особенно от меня, я же вроде сильный… А я рядом иду и молю, чтобы отпустило. Сколько выдержу? Не уверен. Ответ неясен. В этих сложностях бытия каждый нерв повязан. Мне бы выдержать до строки, до конца абзаца… Чтобы выпустить из руки холод тонких пальцев.

1 2 3 4 5 6

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Непредумышленное

Скользящий Олег

Шрифт: