Чтение онлайн

– Какие-нибудь вопросы ко мне есть?
– спросил Герасимов, поднимаясь.
– Всегда к вашим услугам, Павел Григорьевич. А сейчас имею честь кланяться мигрень...

Вечером в его пустую, гулкую квартиру, где не бывал с той поры, как сбежала жена, позвонил адъютант:

– Александр Васильевич, простите, что тревожу. Я понимаю, в своей нынешней высокой должности вы более не станете заниматься агентурной работою но дело в том что в Петербурге объявился Александр Петров.... Прямиком из Саратова... Бежал... Вас ищет повсюду... Что делать?

"УБЕЙТЕ ГЕРАСИМОВА!"

Петров сейчас был совершенно иным человеком - глаза казались двумя угольками, левая рука дрожала, лицо обтянуто пергаментной кожей, на лбу и переносье заметны два хрупких белых шрамика, - в карцере били по-настоящему о том, что проводится операция, в Саратове не знал никто, полслова кому шепни, завтра бы вся тюрьма шельмовала "хромого" провокатором, конец задумке.

– Милостивый боже, - вырвалось у Герасимова, - эк же они вас...

– Я их не виню, - ответил Петров, странно посмеиваясь, рот его чуть кривило влево, нижняя губа судорожно подрагивала, - на их месте я бы поступал так же.

– Нет, - Герасимов покачал головой, - не верю. Вы же учитель, в вас есть святое...

Петров снова посмеялся:

– Вот уж не думал, что вы станете бранить жандармов.

– Я не жандармов браню, Александр Иванович... Я возмущен теми, кто так по- зверски обращался с больным человеком. Жандарм таким быть не может, не имеет права, это садизм.

– А вы сами-то хоть раз в тюрьме бывали?

– От сумы да от тюрьмы, - Герасимов пожал плечами. Пока бог миловал.

– Найдите время побывать. Нет ничего ужаснее русской тюрьмы, она родит ненависть - ежечасно и каждоминутно. Наши тюрьмы пострашнее Бастилии, Александр Васильевич...

– Жалеете о том, что приняли мое предложение?

– Ничуть. Даже еще больше убедился в правильности своего первоначального решения если социалисты-революционеры сметут российские бастилии, то какие-то еще взамен предложат? Думаете, Савинков простит кому бы то ни было, что под петлею стоял?! Да он реки крови пустит! Реки!

Герасимов посмотрел на Петрова с искренней симпатией вздохнул и хрустнув пальцами, сказал:

– Александр Иванович. Мне как-то даже совестно вам признаться... Я теперь не служу в охране... Видимо, я не смогу более помогать вам...

– То есть? Как это прикажете понимать?
– словно бы наткнувшись на невидимую преграду, вздрогнул Петров. Извольте объясниться, милостивый государь! Я ни с кем другим отношений поддерживать не намерен!

Герасимов понял партию свою он ведет верно, Петров тянется к нему, русский человек, - надо бить на жалость и благородство.

– Александр Иванович, милый мой, сильный и добрый человек, не только вы, но я тоже жертва обстоятельств... Думаете, у меня мало врагов? Думаете, меня не ели поедом за то, что "либерал и слишком добр к революционерам"?! А я просто справедливый человек. Кто таких любит? Теперь шефом жандармов России стал генерал Курлов...

– Это который в Минске по народу стрелял?

– Не требуйте ответа, Александр Иванович... Не ставьте меня в трудное положение...

– Погодите, погодите, - не унимался между тем Петров, но ведь этого самого Курлова, я слыхал, хотели под суд отдать, после спрятали где-то в полиции, на третьеразрядной должности, а потом сделали начальником тюремного управления, моим палачом! Это тот?! Нет, вы мне ответьте, вы ответьте мне, Александр Васильевич! Лучше, если мы все с вами добром обговорим, чем ежели я сам стану принимать решения, у меня теперь часто сплин случается, куда поведет - не знаю, не надо меня бросать одного.

– Да, Александр Иванович, это тот самый Курлов. Мне стыдно говорить об этом, но врать не смею...

– А вас куда? И вовсе отправили на пенсию?

– Хуже.
– Герасимов грустно усмехнулся.
– Меня повысили, Александр Иванович...

– И кто же вы теперь?

– Генерал для особых поручений при Столыпине.

– Ничего не понимаю!
– Петров нервически рассмеялся. Так это же хорошо! При Столыпине, как его непосредственный помощник, вы куда как больше можете сделать!

– Это вам кажется, Александр Иванович, - возразил Герасимов, кожей почувствовав, что пора начинать работу. Это кажется любому нормальному человеку, далекому тайн нашей бюрократии. Отныне я лишен права встречаться с моими друзьями... Вроде вас... С патриотами нашей национальной, государственной идеи... С вами теперь должен встречаться тот, кого назначит Курлов. Сам он такого рода встречами брезгует, видите ли...

– То есть как это?!

– А очень просто! Всякий, кто когда-то был с бомбистами, а потом, поняв гибельность крови для родины, решил стать на путь эволюционной борьбы за обновление, - для него палач и христопродавец. Вот так-то. Лучше уезжайте за границу, Александр Иванович... У меня остались подотчетных две тысячи, возьмите их, приведите себя в порядок, вы издергались совсем, и устраивайте-ка свою жизнь подальше от наших держиморд...

– Сдаться?!
– Петров снова наткнулся на что-то невидимое.
– После всего того, что пришлось пережить? Да вы что?! Как можете говорить такое?!

– А что же, врать вам прикажете?!
– Герасимов вел свою партию точно, ощущая, как каждое слово, любая интонация ложатся в душу Петрова.
– Я вас пригласил к сотрудничеству, я обрек вас на муки, я не смею рисковать вами - и так слишком горька ваша чаша!

– Нет, нет, нет!
– Петров затряс головой, губы снова поползли влево, уродуя красивое, одухотворенное лицо.
– Это все ерунда собачья! Бред и вздор! Я сам пришел к вам. Я знал, на что иду! Я пришел, чтобы бороться с жестокостью и развратом. Но я не различаю Курлова и Савинкова, они мазаны одним миром!

Вот оно, подумал Герасимов, ощутив огромную усталость, руки и ноги сделались мягкими, словно при сердечном приступе, вот она, победа, венец задумки, то, что и требовалось доказать.

...Уговорились, что Петров с Бартольдом отправятся в Париж через два дня; переход границы Герасимов страхует своими прежними связями, - в этом смысле страшиться нечего, "но опасайтесь Бурцева, прежде всего этого человека опасайтесь, Александр Иванович. Он берет под рентген-лучи каждого, кто бежит из каторжных централов. Говорят, он даже Савинкова допрашивал о его спасении из севастопольской тюрьмы, что случилось за пять часов перед повешением, слишком уж неправдоподобно. Продумайте линию защиты. У вас есть алиби - Бартольд. Он устроил вам побег, это хорошо, но недостаточно Бурцев умеет копать, как никто в Европе. Я сделаю так, что на связь к вам приедет мой офицер, назовется Дибичем. Он из тех, кого бомбисты не знают, Дибич будет субсидировать вас необходимыми средствами и поддерживать связь со мною. В случае, если он не понравится вам - я допускаю и такое, - запомните адрес, по которому можно писать мне: Итальянская, три, присяжному поверенному Рохлякову. Адрес этот знаете только вы. И я. И больше никто, ни одна живая душа, берегите его как зеницу ока последняя надежда, крайний случай. И все это время - месяца три я буду на лечении - обратите на то, чтобы подойти к руководству партии. Теперь последнее, самое, пожалуй, неприятное если жизнь сведет с Савинковым, - хотя, говорят, он совершенно отошел от террора, - протяните ему руку первым. Да, да, Александр Иванович, молю вас об этом. Вы не представляете себе, как Савинков падок на театральность. Он с объятиями к вам бросится. Не отвергайте, не уклоняйтесь, - время обниматься. Сделайте так, чтобы он сделался вашим импресарио. Он опозорил себя карточной игрой, связями с падшими женщинами, но он единственный в партии подвижник террора, живая история борьбы с самодержавием..."

На этом расстались, обговорив пароль и место встреч для "Дибича", которого Герасимов отправит в Париж следом за Петровым.

Сергей Евлампиевич Виссарионов, исполняющий обязанности вице-директора департамента полиции, сошелся с Герасимовым в конце девятьсот седьмого года, когда стал чиновником для особых поручений при Петре Аркадьевиче, до этого онвыпускник Московского университета - служил по судебному ведомству и прокуратуре в свои сорок два года имел полную грудь звезд и крестов, ибо никогда не высовывался, но при этом в любое время дня и ночи был готов дать необходимую справку, памятью обладал недюжинной страсть к изучению права подвигла его на удержание в голове практически всех параграфов многотомных законов империи, поэтому-то фамилия его всегда, хоть порою и в последний момент оказывалась вписанной в наградные листы.