Чтение онлайн

– Меня интересует, - уточнил Бурцев, - когда вы приняли решение играть сумасшествие. Сразу после ареста?

– Да.

– По каким книгам готовились?

– Когда я преподавал в школе, в церковноприходской школе, - зачем-то уточнил Петров, - все свое жалованье я тратил на цветные карандаши для детишек, покупал в Казани, в лавке Пирятинского, и на книги. Среди тех потрепанных томов, что я приобретал у букинистов, мне попался Ламброзо, "Гениальность и помешательство" . Его-то я и вспомнил после первых двух допросов, когда понял, что Семигановский - вы правильно назвали начальника саратовской охранки - все знает о нашей группе, полный провал, никто не уцелел, рассажали по камерам всех до одного во главе с Осипом.

– Минором?
– уточнил Бурцев.

– Именно.

– Какую вы играли манию?

– Я требовал, чтобы ко мне пустили жену, Марию Стюарт.

– Погодите, а разве у Ламброзо есть подобный аналог? Теперь Бурцев посмотрел на Савинкова, словно бы ища у него поддержки.

Тот пожал острыми плечами.

– Владимир Львович, мне сумасшествие играть не надо, я от природы несколько умалишенный, это от папы-прокурора, он был кровожаден, ненавидел революцию и очень ее боялся... Но отчего же вы лишаете Сашу права на фантазию? Первооснова была? Была. Ламброзо. А дальше - бог в помощь.

Бурцев перевел медленный, колючий взгляд на Петрова.

– Вы потребовали себе Марию Стюарт в камере? Или уже в карцере?

– В карцере.

– А за что вас туда водворили?

– За просьбу дать те книги, которые просил.

– Что же вы просили?

– Тэна "Историю революционных движений".
– ответил Петров и понял, что гибнет эта книга была запрещена тюремной цензурой.

– Вы же не первый раз в тюрьме, - Бурцев покачал головой, - неужели не знали, что Ипполита Тэна вам не дадут ни в коем случае? Или хотели попасть в карцер?

– Может быть, там было удобнее начать игру?
– помог Савинков.

– Конечно, - ответил Петров с облегчением.
– В карцере, где нет света и койки, такое значительно более правдоподобно.

– Я так и думал, - кивнул Савинков.
– Я бы на месте Саши поступил точно таким же образом.

– Хорошо, а когда вы потребовали Марию Стюарт?
– гнул свое Бурцев.
– Сразу же? Или по прошествии времени?

– Конечно, не сразу. Сначала я на карачках ползал, песенки пел, а уж потом стал плакать и звать Машу.

– Как реагировала стража?

– Обычно. Смеялись надо мной... Носком сапога пнут, скажут, мол, вставай, и все...

– Врача не приводили?

– Нет.

– Вы десять дней ползали на карачках, пели и звали Машу Стюарт, но врача к вам не приводили?

– При всей темноте стражников, при всей их жестокости они обязаны были докладывать начальству о поведении человека, заключенного в карцер... А в тюремной книге нет никаких записей... Первая появилась лишь двадцать третьего, Александр Иванович...

– Знаете что, - Петров прикрыл глаза, чтобы не сорваться, - можете обвинять меня в провокации, черт с вами. Печатайте в ваших журналах. Только добавьте: "Я обвиняю "хромого" на основании материалов, полученных мною от саратовских тюремщиков. Других улик у меня нет". Валяйте.

– Владимир Львович, - вступился Савинков, - я не вижу никаких оснований обвинять Сашу в провокаторстве на основании ваших сведений... Они совершенно недоказательны. Это тень на ясный день. К тому же ни один из наших не был провален, а смысл и цель провокации состоит в том, чтобы сажать и убивать революционеров...

Бурцев прикрыл рот ладошкой, кашлянул:

– Что ж, отложим это дело. Но смотрите, Павел Иванович, как бы партия не пригрела у себя на груди второго Азефа. Данные, которыми я располагаю, пришли от революционеров, от чистейших людей.

– От кого?
– спросил Савинков резко.
– Псевдоним?

Бурцев поднялся, молча кивнул и, повернувшись, словно солдат на плацу, пошел на бульвар, - пальтишко старенькое, локти протертые, косолапит, и каблуки стоптаны, словно клошар какой, право.

Петров нервно, но с огромным облегчением рассмеялся:

– Страшно...

– Сейчас-то чего бояться? Сейчас нечего... Знаете, кстати, отчего я был так груб при вас с Зоей, в которую вы были влюблены?

– Кто старое помянет, тому глаз вон, Бо... Павел Иванович!

– Нет, я все же вам скажу... Она ко мне домой пришла... Ночью... После того, как вы ее домой проводили, на третий этаж доковыляли, чтоб кто, спаси бог, не обидел любимую... А она - ко мне в кровать. А я предателей не терплю, Саша, в любви ли, в терроре - все одно... Поэтому я и был с ней так резок при вас. Думал, поймете, сделаете выводы... А вы оскорбились, зло на меня затаили... Ладно, теперь о деле... Партия благодарит вас за то, что вы внесли предложение продолжить работу в терроре. Но после Азефа мы вынуждены проверять каждого, кто вносит такое предложение...

– Поэтому здесь и появился Бурцев?
– понимающе спросил Петров, испытывая какое- то радостное чувство близости к тому, кого он недавно еще считал своим заклятым врагом.

Савинков покачал головой:

– Лишь отчасти.

– То есть?

– У него своя информация, у нас своя.
– Савинков полез в карман пиджака за конвертом, медленно достал оттуда фотографический оттиск и протянул Петрову.
– Поглядите, Саша. Это здесь легко делается, надо только знать, где интересующий нас человек живет и кто из почтальонов обслуживает его участок. Почтальоны - бедные люди, они легко дадут ознакомиться с письмом, тем более отправленным не во Францию, а в Россию, мифическому присяжному поверенному Рохлякову. Поглядите, милый, поглядите.

Петров уже видел - это была копия его письма Герасимову.

Савинков между тем неторопливо продолжал:

– Мы знаем, кто получает корреспонденцию по этому адресу. Саша. У нас ведь всюду есть свои люди. Теперь все зависит от вас. либо я передаю это письмецо вместе с вашим же обращением в ЦК о терроре Владимиру Львовичу для идентификации почерка и распубликования в мировой печати сообщения о вас, втором Азефе, либо вы рассказываете мне правду.

Петров открыл рот, но голоса не было, он прокашлялся, спросил совершенно чужим, незнакомым ему фальцетом:

– Шанс на спасение есть?

– Конечно.

– Что я должен сделать?

– Как что?
– Савинков искренне удивился.
– Вернуться в Петербург и убить Герасимова.

После исчезновения Азефа ЦК эсеров принял решение уничтожить Герасимова, ибо тот знал от Азефа про партию то, что было неведомо никому более, Петров упал как с неба пора невезения кончилась, прощай, Александр Васильевич!

ВОТ ПОЧЕМУ РЕВОЛЮЦИЯ НЕМИНУЕМА! (IX)

"...Три месяца тому назад Судебной палатой мне вынесен приговор в окончательной форме... Приговор отправлен царю на утверждение и только на днях прислан обратно из Петербурга. Возможно меня вышлют только через месяц. Во всяком случае, я скоро распрощаюсь с десятым павильоном. Шестнадцать месяцев я провел здесь, теперь мне кажется страшным, что я должен уехать отсюда, или, вернее, что меня увезут отсюда - из этого ужасного и печального дома. Сибирь куда меня сошлют, представляется мне страной свободы, сказочным сном желанной мечты.