Чтение онлайн

Помешал приятному разговору слуга, заглянувший в комнату и объявивший, что прибыли Бегис и Мыржык, братья старшего бия.

— Э-э, — поморщился Краснолицый, — зачем это кизячья прибавка к курдючному салу? Они сами — старшие бий.

— Верно сказано, — кивнул неторопливо и важно Туремурат-суфи, — Зови старших биев Бегиса и Мыржыка.

Слуга распахнул дверь и, отстранившись почтительно, пропустил в мехмонхану Айдосовых братьев.

— Хо-о! Ангелы мои! — простер руки навстречу гостям суфи. — Если не увижу вас хоть день, печаль поселяется в моем беспокойном сердце. Проходите, ангелы мои. Опуститесь рядом с другом и наставником вашим.

Со склоненными головами, осторожно ступая по мягким коврам босыми ногами, братья приблизились к суфи, поцеловали полу его халата и сели рядом.

— Слышно ли что-нибудь о нашем добром отце Есенгельды? — спросил суфи. Глаза его при этом погрустнели, будто мучился он все это время тревогой за немощного старца, ради великого дела отправившегося в далекую Хиву.

— Вернулся, — ответил Мыржык. — Но вести привез нерадостные.

— Что так? — поднял удивленно брови суфи.

— Позвал все же к себе Айдоса хан.

Светлое лицо суфи потемнело. Под неистово белой чалмой оно показалось братьям черным. Не связанного? — прошептал суфи.

— Не связанного, — тоже тихо, словно повторяя что-то недозволенное и страшное, произнес Мыржык. — На коне и со стремянным, пастухом Доспаном.

— Может, во дворце свяжут, — не веря в то, что произносит, сказал Бегис. — Хан поставил виселицу на базарной площади.

— Не для Айдоса, — отбросил слова Бегиса суфи. — Казнит хан муллабачу, бедного юношу туркмена, поднявшего голос против бога. Айдос с небом в ладах… А если не в ладах, так никто о том не узнает. Вы же, ангелы мои, брата своего в богоотступничестве не обвините?

— Нет! — уверенно ответил Мыржык.

— Не-ет, — колеблясь, повторил Бегис.

— Значит, не о боге пойдет речь между Айдосом и ханом, — сказал суфи. — Речь пойдет о народе. Еще одну шкуру постарается содрать с несчастных каракалпаков хан. — Суфи изобразил на лице такую скорбь и такую муку, что нельзя было'не поверить в сострадание правителя Кунграда бедным каракалпакам. Он и пальцы свои, бледные и худые, приложил к краешкам глаз, будто остановил слезу, готовую скатиться на щеку. Была ли слеза, неведомо. Должна была быть, на то и поднята рука и проведена по векам. — Уж и не знаю, как помочь обездоленным, — растроганно произнес он. — Были бы рядом…

Мыржык, сам готовый расплакаться, поспешил успокоить хакима:

— Будут рядом… Еще двадцать джигитов покинули аул Айдоса… Гаснут очаги на земле старшего бия.

— Много ли там еще дымящих?

— Немало… — ответил Бегис за Мыржыка. Он сожалел, что силы брата не убывают, что род кунграда по-прежнему верен Айдосу.

Зло глянул на Бегиса Мыржык:

— Каждый день мы гасим по одному очагу. Дней в месяце сколько? Столько и исчезнувших дымов.

Медленно перекочевывали степняки из аула Айдоса в аул Мыржыка и Бегиса, и это раздражало суфи. Старший бий сближался с Хивой; сблизившись же, он окрепнет, люди его станут людьми хана. Грозная сила может обрушиться на Кунград. Надо как можно скорее выдернуть из-под Айдоса кошму. Без аульчан он не нужен Мухаммед Рахим-хану. Никому не нужен. Одинокого и воробьи заклюют.

— Ангелы мои, вы узнали, где свет, а где тьма, — будто читая молитву, проговорил суфи. — Тьма — там, за высоким холмом Айдосова аула, за стенами Хивы. Восторжествует эта тьма, и вечная ночь ляжет на степь — без рассвета, без дня. В темноте люди незрячие. Откройте им глаза, ангелы мои. Укажите им путь к свету. Поведите за собой!

Голос суфи окреп. Печаль, звучавшая прежде в каждом слове его, исчезла, истаяла будто. Радость окрасила их. Перед братьями был теперь не угнетенный болью душевной человек, а окрыленный борец, вдохновенный проповедник. Лицо его снова стало светлым, борода без сединки распушилась, вроде вздернулась горделиво. Взлетающего беркута напоминал сейчас суфи.

Загоравшийся от малой искры Мыржык спросил доверчиво:

— Будут у моего народа свои мечети с минаретами, свои медресе?.. Свои шумные базары?.. Город свой?

«Конечно, будут, — надо бы ответить Туремурату-суфи. — Что стоит бросить пучок травы голодному телку! Трава-то под ногами». Но побоялся. Бросить пучок травы — проглотят степняки и тут же начнут донимать хакима: «Дай еще! Сыпь золото! Вози камни для мечетей! Поднимай стоны». А золота нет. И камня нет. Ничегошеньки нет.

Да и зачем степнякам свой город? Есть Кунград, не больно велик и не очень хорош — селение большое. Однако имя носит рода каракалпакского. Его и поднимать им, в ном стапить медресе и мочети, на его площади устраивать шумные базары.

Не скажешь такое Мыржыку. Отвернется от суфи, от его великого дела и людей своих уведет. Потому сделал вид хаким, что не слышит слов юного бия, вроде с богом говорил и был там, наверху. А оттуда не слышно мирское, земное. Глаза свои устремил хаким в стены, в ковры пушистые, в развешанное на них оружие.

В саблях и кинжалах нашел ответ для Мыржыка.

— Где тридцать джигитов ваших? — неспешно спросил он.

— За белым озером! — отвечал Мыржык.

— Скот пасут? — притворился незнающим суфи, будто не ведал, для чего собирают джигитов в низине.

— Сами пасутся, — пояснил Бегис. Джигитами занимался он… Считал себя военачальником.

— Корм-то для них есть?

— Пока камыш да кустарник. Его рубят.

— Старший кто?

Мыржык засмеялся: не догадывается суфи, кого братья сделали еликбаши — пятидесятником.

— Жандулла Осленок.

Засмеялся и суфи: оборвыша сироту даже в мыслях не представишь себе еликбаши.

— Вся смелость от него, что ли?

— От него, великий суфи, — похвастал Мыржык. — Скажешь ему: сними шапку, он снимет голову.

— Ха! — одобрительно закивал суфи. — У Жандул-лы Осленка есть чому поучиться джигитам. Голов снять придется, видно, немало…

Тень тревоги пробежала по лицу Мыржыка:

— Разве война будет, великий суфи?

Опять не услышал Мыржыка хаким. Опять позвал его всевышний для наставлений или совета, а вернувшись, суфи сказал печально:

— Все во власти бога, ангелы вы мои. Айтмурат Краснолицый, рта не раскрывший за тот час, что был отведен суфи для братьев Айдоса, вдруг заговорил. То ли он знал о конце беседы, то ли уловил знак, поданный хозяином.

— Юрта гостям приготовлена, — угодливо согнувшись, произнес он. — Не соизволят ли прилечь с дороги?

— Да простят меня ангелы мои, — сокрушаясь собственной забывчивостью, сказал душевно суфи. — Дорога далека и трудна. Отдохните, родные!

Братья поднялись и вышли из мехмонханы. Следом шедшего Краснолицего суфи задержал словами:

— Псу, стерегущему загон, хоть и скажешь: «Светик мой», сыном он, однако, твоим не станет. Но кость дай ему жирную.

Айтмурат Краснолицый скрестил руки на груди. Он понял хозяина.