Неприкаянные
Шрифт:
— Да благословит нас бог! — сказал Айдос. Старики снова ухватились за камень. Перекатили
его на очищенное от травы место и, покрутив, установили так, как велел старший бий: узким краем на юг, широким на север.
— Кол дайте! — потребовал Айдос.
Кола не было. Не было обычной палки, которая сгодилась бы для дела.
— Принеси свой посох! — обратился Айдос к стремянному. Знал старший бий, что хранит Доспан пастуший посох.
Замешкался Доспан. Не хотелось ему расставаться с тем, что было дорого сердцу.
— Неси!
Побежал Доспан в свою мазанку и через какую-то минуту вернулся с посохом.
— Втыкай рядом с камнем!
Воткнул Доспан посох в землю. Не без труда воткнул: земля-то у тропы твердая, прибитая копытами. Но приняла все же она посох пастуший: чувствовала, что не простои это посох, что суждено ему стать отметиной великого дела.
Айдос снял с себя поясной платок, развернул, привязал уголком к посоху, и ветер тотчас подхватил цветной шелк, заиграл с ним, как с крылом птицы. И весело вился он над степью.
27
Всего лишь камень положил Айдос на краю своего аула, и стук-то камня был негромок, но степь этот стук услышала и заволновалась:
— Айдос строит город каракалпаков. Удивились степняки: ханство, что ли, будет? Слова,
оказывается, не просто произносились Айдосом. За ними дело началось — и какое дело! — невиданное.
Прежде чем долететь до дальних аулов, новость заглянула в Кунград, в ханский город Туремурата-суфи. И заглянула странным образом — из Хивы.
В этот день в Кунграде был базар. По пятницам там всегда собирался торговый люд из ближних аулов и кишлаков. Везли в Кунград всякую всячину. Народу собиралось тьма-тьмущая, не протолкаться ни пешему, ни конному. Уважаемый человек пускал впереди себя толкалыциков, которые, сидя на ослах или лошадях, пробивали хозяину дорогу криками: «Берегись! Берегись!» И не только криками — мордами ослов и лошадей, кулаками, если надо — плетью тяжелой расчищали путь.
Сквозь такую толпу и с такими же криками пробиралась свита Туремурата-суфи к городским воротам. Толкалыциков у него было больше, чем у самого знатного кунградца. Он ведь считал себя ханом, а хан не хан, если впереди и сзади его меньше тридцати сопровождающих. Эти тридцать джигитов хором орали: «Берегись!»- и хлопали зазевавшихся кунградцев плетками по головам.
— Дорогу хану!
— Дорогу великому суфи.
В белоснежной чалме, как и подобает воину ислама, на белом коне, как и подобает правителю города, Туре-мурат плыл над толпой, и она шарахалась в разные стороны, уступая дорогу мудрейшему из мудрых, могущественнейшему из могущественных. Так именовался теперь правитель Кунграда.
За воротами базарного люда поубавилось, а аскеров — вооруженных джигитов — прибавилось. Они сновали по дороге, осматривали идущих в город, дознавались, откуда те прибыли и какой товар несут. После нападения на Кунград хивинского войска Туремурат-суфи утроил бдительность. Всех, кто появлялся у стен города, обыскивали, допрашивали и, если путник вызывал подозрение, сажали в зиндан. Боялся суфи лазутчиков Мухаммед Рахим-хана. Боялся нового нашествия хивинцев.
Вдоль дороги, через каждую тысячу шагов, стояли двое-трое стражников. Их кони паслись рядом. И если случалась опасность, один из стражников вскакивал тогда в седло и несся в город поднимать тревогу.
Туремурат-суфи лично проверял посты, выезжая утром на дорогу, ведущую к Хиве. Во время таких поездок правитель знакомился и с ходом военных занятий. В трех верстах от Кунграда Бегис готовил джигитов к будущим сражениям. Война-то должна была вот-вот начаться. Не успокоился хивинский хан на том, что разорил Кунград и заставил суфи прятаться в дальних степных аулах. Жив был Туремурат, а живой враг и из пепла восстанет. Значит, надо убить его.
Первый же пост объявил правителю, что ночью джигиты задержали человека, скакавшего в Кунград, и нашли у него в хурджуне камышинку, заклеенную с двух сторон тыквенной корой. Что внутри камышинки, стражники не знали, но думали, что она не пуста.
Туремурат-суфи разломал камышинку и убедился, что она действительно не пуста. В камышинку был вложен листок бумаги, исписанный сверху донизу мелкими буквами.
Написано на бумаге было вот что:
«Душа моя, Туремурат!
Тревога, которая должна родиться в твоем сердце при виде этого письма, пусть уляжется. Не с черной мыслью я обращаюсь к тебе, а со светлой. Не грозит тебе опасность со стороны Хивы. Хан собирается в поход, только не на Кунград, а на каракалпакские и казахские аулы. Хочет усмирить их и переселить на эту сторону горы Борши, сделать дикие табуны степняков, грызущихся между собой, покорными, накинуть на них узду. Взнузданный конь, сам знаешь, удобен и в упряжке, и под седлом. С этой целью решил хан поставить город между Хивой и Жанадарьей как защиту от северных недругов Хорезма. Город уже заложен и назван именем Айдоса — Айдос-кала. Станет этот город и защитой от тебя, дорогой Туремурат. Видит хан, что ты собираешь вокруг себя этих безродных и беспутных степных коней, ханство создаешь степное, и спешит опередить тебя. Не дай осуществиться этому. Будь первым. Кто выступает первым, того надо догонять. Конь же твой резв, душа моя, нет ему равного на всей земле междуречья, отпусти повод, дай ему волю.
Приснился мне сон, душа моя. На вершине могучей чинары сидел ты в парчовом халате победителя. Под твоими ногами распластался мир с его степями, морями, реками, с его городами, аулами, с его дворцами, мечетями. И мне было радостно за тебя, твое величие наполнило мое сердце гордостью. Находиться у ног великого брата — счастье.
Дай сбыться этому сну, душа моя. Поторопи коня удачи своей, зажги звезду счастья!
Твой брат по крови
Ходжамурат».
Суфи прочел письмо, свернул его и спрятал за поясной платок.
— Кто видел эту бумагу? — спросил он стражников. Их было двое: один тощий и чернолицый, будто его неделю держали над дымным костром; второй — тоже темнолицый; но его, должно быть, держали всего один день, и лицо не успело как следует почернеть.
— Я не видел, — ответил чернолицый. — Клянусь. Он приложил острие копья ко лбу и тем выразил свою готовность принять смерть, если слова его окажутся лживыми.
— И я не видел, — поклялся второй стражник. — А увидел бы, так не прочел. Меня выгнали из школы за то, что «алиф»- первую букву алфавита — назвал палочкой.
Туремурат-суфи поднял глаза к небу, спрашивая совета бога: верить или не верить стражникам? Всевышний всегда охотно откликался на просьбу суфи и сейчас торопливо откликнулся. Но сам суфи не торопился с ответом. Ему нужно было, чтобы слуги его и слуги всевышнего видели, сколь трудна и сколь торжественна встреча с богом и как высок их правитель, поднимающийся мыслью до божьей обители.
— А где человек, доставивший письмо? — спросил Туремурат-суфи стражников, когда разговор с богом окончился и взгляд правителя вернулся на землю. — Где конь его?
— Конь пасется, а человек лежит в кустах связанный.
— Развяжите, посадите на коня и отправьте туда, откуда явился. Скажите: правитель Кунграда благодарит его за добрую весть и жертвует золотой. — Суфи вынул из поясного платка монету и бросил на дорогу. Монета подпрыгнула несколько раз, прежде чем чернолицый накрыл ее рукой и поднял. — Голова утаившего мой подарок гонца покатится по земле так же, как эта монета, — строго предупредил суфи и погнал коня в долину, где шли военные учения.
Издали, уже видел он, как по широкой поляне носятся его нукеры, как рубят лозу, воткнутую в землю. Рубить учил их Бегис. С обнаженной саблей он гарцевал на иноходце и время от времени подлетал к лозе, срезал ее одним взмахом, показывая джигитам и свое умение, и свою ловкость. В числе нукеров был Мыржык. Его сразу узнал суфи по могучим плечам и высокому росту. Узнал, но не обрадовался. Подумал с досадой: «Прибыл, а меня не навестил. Не показал себя благодетелю своему, не поклонился до земли, не поцеловал полу халата моего. Счастье-то свое получил из моих рук, той-то сыграл на мои деньги!»