Чтение онлайн

— Мы возьмем девушек у Айдоса и привезем в Кунград. Не пугайся, ангел мой. Не о наложницах я думаю, грех правоверному мусульманину расточать силы свои на безумства с юными гуриями. Всякой из них уготовано в жизни свое семейное ложе. Мы лишь получим за девушек калым. Хороший калым. Теперь мысль моя стала доступна тебе, ангел мой?

— Почти.

— Слава аллаху! Сотню быстроногих коней дадут нам прекрасные пери. Сорок девушек — сто коней, неплохо ведь, ангел мой! Скажи, неплохо?

— Неплохо, правитель, — мрачно повторил Бегис. Судьба юных степнячек не радовала его.

— И одного коня ты отдашь этому Жандулле Осленку. Он принес дорогую весть.

— Но Жандулла хотел иметь жену.

— Ха, не смеши меня, ангел мой. Нужна ли Осленку женщина!

Суфи повернул своего серого скакуна, желая покинуть место военных учений.

— Доброго пути вам, учитель! — сказал Бегис.

— А вам добрых дел! — ответил суфи. — Не уставайте, ангелы мои!

Вроде бы хорошее говорил братьям Туремурат-суфи, а тепла не почувствовал в его словах Бегис. А если не было в словах тепла, то не было его ив сердце. Добрые слова-то идут от сердца.

— Не устанем в стараниях своих, — заверил суфи Бегис.

— Ты, ангел мой, не устанешь, знаю. Не устанет ли второй ангел мой, Мыржык? Ему и сто шагов, отделяющих нукера от правителя, не под силу оказались.

Хлестнул суфи Мыржыка — и Бегиса хлестнул, не удержался. Неблагодарными оказались братья. Сколько сделал для них суфи, а на щедрость его ответить не смогли. Мыржык даже не поприветствовал правителя, когда тот остановил коня у поляны.

— Молод Мыржык, — попытался оправдать дурной поступок брата Бегис. — Молод и неразумен.

Суфи осуждающе покачал головой:

— Мы терпеливы. Наступит день возмужания, надеемся, ангел мой.

Бегис стыдливо опустил голову, признавая тем свою и Мыржыка вину перед правителем.

Когда Туремурат-суфи отъехал и пыль от копыт его коня и коней телохранителей улеглась, Бегис вернулся к цепи джигитов. Он был зол, и злость горела в его глазах.

— Ленивые бараны! — крикнул он. — В седла! Не щадить ни себя, ни коней! Учиться убивать врага с одного удара сабли! Вперед!

Как вспугнутая стая птиц полетели джигиты к лозняку на краю поляны. Один Мыржык оставался на месте.

— Чего ждешь? — рявкнул на брата Бегис. — Преданностью надо расплачиваться за счастье свое. — И Бегис ударил Мыржыкова коня плетью.

— Стой! — схватил руку брата Мыржык. — Не своего коня хлещешь.

— Здесь все кони суфи. И все люди суфи, — сказал Бегис. — Или забыл, кто подарил тебе и коня, и халат, и саблю? Кто устроил той в честь сына твоего Ерназара… Кто?

— Прикуси язык, Бегис!

— Язык я прикушу, но знай: не у меня ты в долгу, а у правителя.

— Что же, мне теперь в ногах у суфи валяться? — свирепея как загнанный в яму волк, прошипел Мыржык.

— Может, не валяться, а полу его халата целовать надо.

— Ойбой! — ужаснулся Мыржык. — Я и отцу-то полу халата не целовал.

— Отец наш не был ханом, — скривил брезгливо рот Бегис. — А суфи хан, хотя и не названный. Хан кунградского ханства, каракалпакский хан. Наш хан.

— Пусть он трижды хан. Пусть хан, но не мой. Понял?

— Ничтожество! — засмеялся каким-то глумливым смехом Бегис. — Овца в хлеву Айдоса, кошма у порога его юрты, о которую вытирают ноги…

Он хотел еще что-то сказать — гадкое, опоганивающее душу брата, но не посмел. Мыржык схватился за рукоять сабли и рванул ее из ножен.

— Убить решил? — с вызовом спросил Бегис брата. — Убей! Хотя не меня надо было бы убить, а того, кто держал тебя в хлеву, кто вытирал сапоги о твой халат.

Мыржык вдвинул саблю обратно в ножны, ударил пятками коня и погнал его прочь с поляны. На дороге уже Бегис догнал брата:

— Погоди, Мыржык!

Коня своего не придержал младший брат. Ехал, как прежде, ровным шагом.

— Мы выбрали дорогу суфи, и поздно с нее свора чивать, да и нет у нас другой дороги…

Мыржык молчал. Гнев еще не угас в нем. Что бы ни говорил старший брат, все отвергалось сердцем юного бия.

— Рядом с суфи, — продолжил Бегис, — человек вырастает. Он не заслоняет его от солнца, не угнетает своей тенью. Я военачальник, ты станешь еликбаши — пятидесятником. Закончится поход, и в ханстве суфи мы будем первыми людьми.

— Какой поход? — сорвалось с языка Мыржыка. Бегис сразу ухватился за слово, оброненное братом:

— Поход в степь Кунград объединит всех каракалпаков. Наш народ обретет единство и счастье. Но наш долг помочь суфи в этом великом деле.

— А как же каракалпакское ханство Айдоса? Он уже и город строит, и имя ему дал? — спросил Мыржык.

Бегис потянул повод и заставил своего коня приблизиться к коню Мыржыка. Нога к ноге ехали они теперь. Наклонясь к уху брата, Бегис зашептал:

— Джигиты разнесут Айдос-калу, пепел останется от проклятого богом города. А головы его защитников бросят к ногам суфи.

С испугом посмотрел на брата Мыржык: в своем ли тот уме? Айдос-кала — место, где они оба родились. Защитники его — друзья их детства. Над головами близких людей заносит меч Бегис. Кровь прольется братская.

— И голову Айдоса? — дрожащими от волнения губами спросил Мыржык.

— И голову Айдоса, — со злорадством ответил Бегис.

Бог праведный! Сжалось страхом и болью сердце Мыржыка. Убить брата! Это ли завещал им отец, когда покидал их, отправляясь в иной мир!

— Голову Айдоса… — повторил Мыржык, все еще не веря словам Бегиса.

— Да… И бросишь ее к ногам суфи ты…

— Нет! — чуть не закричал Мыржык.

Бегис положил ладонь на рукоять Мыржыковой сабли:

— И этой вот саблей.

Мыржык отбросил ладонь. Нервно, торопливо отбросил — чужой, ненавистной была она ему:

— Я не слышал твоих слов, Бегис. Так я повторю.

— Не надо.

Мыржык дернул повод, заставляя коня своего отойти к обочине, и сказал:

— Расстанемся здесь, Бегис…

Конь его, будто чуя недоброе, тронул рысью, понес хозяина в степь. Не к Кунграду, а к аулу Мыржыка.

— Расстанемся, чтобы встретиться? — крикнул вдогонку Бегис.

Не сразу ответил Мыржык, лишь спустя время, когда конь унес его шагов на сто и дорога, и сама поляна остались позади:

— Как скажет бог…