Чтение онлайн

— Свет дня любят, а соседей любят ли? — поинтересовался у хозяина Мыржык.

— Любят ли, кто знает?.. Живут мирно. В чужой дом без спросу не входят, чужой скот не угоняют, на чужих жен не зарятся.

Мирный народ — это хорошо. Это было по душе Мыржыку: не нападают на соседей русские, на казахов не нападают. Ну а если на казахов не нападают, значит, и на каракалпаков не нападут, степняки ведь. Только непонятно, почему не нападают. Бедно живут, сам хозяин сказал: мазанки у них небогатые.

— Выходит, не как мы эти русские, — заключил Мыржык. — Не завидуют тени другого…

Маман сомневался в том, что русские бескорыстны. Трудно было себе представить народ, который не знает ни зависти, ни ревности. Ангелы на небе и те, поди, обгоняют друг друга, летя на зов божий.

У какого очага нет человека, что не тянул бы к себе горячие угли… Грешна ведь земля…

— Вот как… — огорчился Мыржык. Ему хотелось, чтобы жил где-то народ, чистый в своих помыслах, добрый в своих поступках.

— Однако грех-то, как и навоз коровий, не ко всем пристает. К Никифору вот не пристал.

О кузнеце слышал уже Мыржык от того же Мамана. Добрый он человек — видно это. Только доброта-то его в ветхой одежде, и сам он в путах железных, как конь, шага не сделает по собственной воле. Цепь же от пут в руках купца. Что проку от доброты Никифоровой! За стены мазанки она не выходит.

Те Никифоровы, что в казахских аулах, тоже под купцами живут? — полюбопытствовал Мыржык.

— Нет, те вольные… От хозяев своих в степи наши ушли. Здесь, говорят, дышать легче.

«Вот ведь как, — подумал Мыржык, — им легко дышать в нашей степи, нам в своей — трудно. Странно-устроен этот мир и непонятно».

Но он захотел, однако, понять.

— Что же нам искать? Земля-то наша вольная.

— Вольная для пришлых, — объяснил Маман. — Сами-то мы как перепел в траве: только из-под куста выглянешь, тут и хватит тебя ястреб.

— Ястребов сами одолеть не можем? — спросил с грустью Мыржык.

— Ха, на ястреба нужен не перепел, а беркут. Не вырастают, но родятся. Родились же у Султангельды три сына, чем не орлы…

— Вырастут еще, — сказал он не совсем уверенно, хотя и с запальчивостью.

— Вырастут, дай бог! — кивнул Маман. — Только пока вырастут беркуты, ястребы всех перепелов переведут. Торопиться поэтому надо, братец мой Мыржык. С рассветом в путь!

— За беркутами, значит?

— За беркутами.

— Что ж, — вздохнул Мыржык. — Пусть наша дорога будет светлой…

Не день, не два и не месяц даже готовился старший бий ко Дню взаимного уважения, год почти. Зима миновала, весна пролетела, лето загорелось, и, когда лишь жар августовский стал спадать, решился наконец Айдос на великое деЛо — объявил по всем аулам время проведения праздника — первую неделю осени.

Степняки думали, обещаниями кончится биева затея. Поговорит, пошумит и успокоится. А вот ошиблись. Разлетелись гонцы по степи и заторопили аульчан.

— День взаимного уважения близится. Имеющие уши, слушайте, имеющие язык, передайте соседу: взойдет три раза солнце, на четвертый — начнется праздник. Каждый должен встретить его добрыми делами. Доброе дело и есть взаимное уважение.

Переглядывались степняки, слушая гонцов. Что за прихоть бийская? Сроду не требовал никто, кроме бога, добрых дел. Бог по ним душу взвешивал, судил, кого в рай, кого в преисподнюю. Бию-то зачем добрые дела? Да и сколько их надобно, чтобы заслужить одобрение старшего бия?

Глашатаи поясняли:

— Отдай долг соседу!

— Собери дастархан!

— Пригласи в гости недруга своего.

— Забудь слово «ты», говори слово «вы».

— Поклонись старшему.

— Не поднимай руку на младшего.

— Улыбайся, встречая путника, кто бы он ни был — бедный, богатый, хромой, кривой, мужчина или женщина, пеший или конный.

— Считай чужого братом.

И половины сказанного трудно было запомнить, а уж выполнить — и того меньше. Отдай долг соседу! Легко сказать, взять-то где? И дастархан собрать не из чего. Звать же гостей к пустому котлу — стыдно. Засмеют потом те же соседи.

Ну, поклониться старшему можно, улыбнуться путнику — тоже. А вот вечное «ты» заменить новым «вы» нельзя. Язык-то привык «ты» с детства.

Неладное задумал бий, глупое. Ходили на двух ногах, теперь надо ходить на одной. Далеко ли ускачешь на одной ноге?

Старики утешали молодых:

— Один лишь день всего на одной ноге прыгать придется. Забудется День взаимного уважения, как забывается укус летнего комара.

Молодые смеялись:

— Пусть продлится День взаимного уважения. Плохо ли ходить в гости и слушать добрые слова хозяев.

Немолодые и нестарые хмурились:

— Велики наши долги, и самый большой долг хану хивинскому. Не потребует ли бий этот долг в День взаимного уважения?

Всякое думали и всякое говорили степняки. Вроде бы хороший праздник установил старший бий, а на душу он не ложится. Невесело что-то было от этих добрых пожеланий Айдоса.

Однако душа что птица. Ее из одной клетки в другую пересадить можно. Будет ли петь в другой клетке, неведомо. Жить, поди, будет. Перепел живет и в рукаве халата.

Трижды поднималось над степью осеннее солнце. В сентябре какие рассветы? Вымокнет все от росы, напьется земля досыта влаги холодной, а солнце только-только начинает избавляться от ночной дремы. Скот охрипнет, просясь из хлевов на волю, а света еще нет. Свет лишь зарождается на краю степи.

Таким поздним было и утро четвертого дня, Дня взаимного уважения. Поздним было пробуждение степняков. Не торопились люди встретить праздник, установленный Айдосом. Сами не торопились, и бий их не торопили. Биям-то вообще ни к чему были эти затеи правителя Айдос-калы. Возвеличивая себя, старший бий принижал остальных старейшин родов, а кому хочется равного себе видеть высоким, а тем более — босоногих, стоящих рядом с тобой. Ведь всякого степняка надо теперь называть на «вы» и приглашать в гости, стелить перед босоногим дорогой палас.

Поэтому поднимались с постели бии ворча, почесывая затылки и кляня Айдоса и его затею. А уж выглядывать из юрт вовсе не торопились.

В одном лишь ауле поднялись люди затемно, в ауле Айдоса. Затемно выгнали скот на пастбище, очистили сараи и загоны, подмели землю возле юрт и мазанок. Сами юрты прибрали еще с вечера. Айдос ходил по аулу, заставлял работать, готовиться к празднику. Нерадивых ругал, хлестал плетью. Праздник доброты устанавливался с помощью зла человеческого. Иначе не получалось.